Сплоченные нитью
Шрифт:
Надеюсь, он в порядке. Пока я смотрела матч «Овертона» с дивана, комментатор упомянул, что Кэмерон принял неверное решение. Но у него и раньше пропускали голы, так что я не понимаю, почему его заменили именно из-за этого.
Но что бы ни случилось, если у него был тяжёлый день, сегодня я стану для него солнцем. Подбодрю его, как он делал это для меня.
Когда я приезжаю, поднимаюсь на лифте на верхний этаж, как просил Кэмерон. Как и ожидалось, его пентхауз — словно другой мир, особенно по сравнению с его стерильным жильём в «Лодже». Здесь царит уют. Панорамные виды на лондонский
Он не замечает меня, когда я вхожу.
— У тебя есть безделушки! — говорю я, проводя пальцем по ореховому комоду, где выставлены спортивные памятные вещи. Вратарская перчатка под стеклом, позолоченные футбольные мячи, фото юного Кэмерона на поле — он улыбается, зажав мяч под мышкой. Моё сердце сжимается от жалости к тому мальчику. Я провожу пальцем по его лицу, мечтая увидеть эту улыбку сейчас.
Когда я поворачиваюсь, Кэмерон всё ещё у окна, его взгляд переключается между мной и огнями города. Его лицо напряжено. Глаза потухшие. Широкие плечи ссутулены.
Я пытаюсь снова.
— Здесь так красиво.
— Я никогда никого сюда не приводил, — признаётся он едва слышным голосом.
— Никогда?
— Только семью, когда они приезжают.
— Тогда спасибо, что пригласил меня.
Он отвечает лёгким кивком. Его мысли где-то далеко. Я подхожу к нему у окна.
— Хочешь поговорить о том, что случилось сегодня?
Кэмерон молча качает головой. Я стою рядом с ним, сокращаю расстояние между нами, пока мои пальцы не касаются его. Мизинец к мизинцу. Большой палец к большому пальцу. Он тяжело вздыхает. Я полностью беру его руку в свою, чувствуя, как его сила дрогнула, и обнимаю его.
Обычно он — стена из мышц и силы, но сейчас он дрожит в моих объятиях. Я провожу рукой по его спине, как ему нравится, и шепчу успокаивающие слова, пока он наконец не сдаётся и не переносит свой вес на меня.
Я хочу избавить его от этой боли. Но взять в руки спицы? Наверное, не лучшая идея. Его жёсткие границы сливаются с моими мягкими, его сила опирается на мою. Возможно, сейчас это всё, что я могу сделать — позволить ему опереться на меня.
Его дыхание неровное, оно колышет мои волосы, когда я прижимаю щёку к его груди и слушаю.
Слушаю его сердцебиение. Его дыхание. И держу его.
Держу, пока мои ноги не начинают ныть. Пока ступни не горят. Пока плечи не кричат, чтобы я остановилась. Держу его с безмолвным обещанием, что я здесь, чтобы помочь ему собрать осколки.
— Я облажался, Дафна. По-настоящему, — говорит он.
— У тебя был плохой день на поле. Это нормально, такое бывает.
— Нет, не со мной. Никогда. Но сегодня… — Кэмерон отстраняется от меня. Его кулаки сжимаются. — Меня посадили на скамейку, Дафна. В перерыве. С вратарём такого не случается. Со мной — никогда. Я снова посмешище.
Тяжело видеть, как человек, который тебе небезразличен, разваливается на части.
— Тренер думает, что я забочусь только о себе. Что моя игра эгоистична,
— Может, ты поможешь мне понять?
Его лицо — картина отчаяния: резкие линии челюсти напряжены, обычно золотистые глаза затуманены сожалением.
— Я рассказывал тебе о Чарли.
— Твой старый друг из «Овертона». Конечно, я помню.
— В марте… — Он смотрит на меня, тщательно изучая моё лицо, будто боится моей реакции. — Ты знаешь, почему я опасаюсь таблоидов или публичности? Потому что в конце прошлого сезона в СМИ слили моё видео в прямом эфире. Видео, где я в душе. Чарли был тем, кто его транслировал. Назвал это безобидной, блять, шуткой.
— Что? — моё сердце колотится в груди.
— Это было в раздевалке «Овертона». — Его зубы стиснуты.
— Это ужасное нарушение. — Я кладу руку на его плечо, предлагая небольшую поддержку. Он не отстраняется.
— Знаешь, что было хуже? Моя старшая сестра первой это увидела. Позвонила мне среди ночи. Представляешь? Моя семья увидела меня таким — обнажённым, униженным до костей.
Его смех холодный и жёсткий.
— Сегодня этот ублюдок снова залез мне в голову. Перед матчем он пытался вывести меня из себя. Как и другой игрок на поле. И у них получилось. Я позволил им добиться своего, хотя должен был быть лучше. Не должен был реагировать.
— Я не понимаю. Зачем он вообще это сделал?
— Не знаю. — Он усмехается. — Может, хотел выбить меня из основного состава? Поставить под угрозу мой контракт? Что бы это ни было, у него получилось. Я сбежал из «Овертона», как жалкий лузер, который не справился.
От его слов у меня скребёт на душе.
— Ты последний, кого можно назвать жалким лужером, — сердито говорю я. — Не говори так о себе. Ты Кэмерон, блять, Хастингс.
— Нет, я позволил ему залезть мне в голову. После всего этого времени, даже после того, как я принял предложение «Линдхерста», даже теперь, когда я в лучшей команде, я позволил Чарли снова взять верх. Я дурак, что не контролировал эмоции.
— Ты не дурак. Кэмерон, март был всего девять месяцев назад. Мы все можем стараться быть сильными, но это всё ещё недавнее прошлое. Не будь так строг к себе.
Его взгляд скользит за моей спиной, не встречаясь с моим, прежде чем он идёт к дивану. Я следую за ним.
— В первом матче после слива трибуны орали ужасные вещи. О моём теле, о моей игре, о том, что я якобы жажду внимания. Я терпел. Опустил голову и построил стены. Я играл и тренировался, потому что единственное, что у меня есть в жизни — это футбол. Всё, что я когда-либо любил — это футбол.
Его золотистые глаза становятся стеклянными.
— Но моя команда тоже присоединилась к насмешкам. Тренер Росси вообще не помог. Я чувствовал себя таким одиноким. Как сегодня. Как всё время с тех пор, как я присоединился к «Линдхерсту».
Это откровение бьёт меня сильно. Его осторожность с медиа, неприязнь к моему телефону, дистанция с командой — теперь всё встаёт на свои места.
Кэмерона предал не только друг, но и фанаты, и его команда.
Он был один.
— Поэтому ты не вышел во втором тайме?