Спаситель
Шрифт:
Профессор застыл в благоговейном оцепенении, поддавшись магическому очарованию этого танца. Однако вездесущая суета повседневности требовала участия в бесплодном водовороте людских страстей и пороков.
Росси вспомнил о произошедшем накануне и, будто приговоренный, побрел в номер включить телевизор, оставив дверь на балконе открытой, как запасной вариант на случай побега от «прелести» цивилизованного общества.
Первое, что бросалось в глаза, это вычурная надпись в левом верхнем углу экрана, красными буквами на зеленом фоне – «Я прощаю». В прямом эфире выступал французский жандарм Жан Лефош.
– Мы опознали террористов, все они
– Они беженцы? – выкрикивали вопросы из толпы журналистов.
– Нет, они граждане Франции, родились и выросли во Франции, – с тоской констатировал Лефош.
– Эти террористы имеют отношение к берлинской трагедии?
Лефош тяжело вздохнул, взял многозначительную паузу и, словно неверный муж, признающийся в измене, пробормотал:
– Да, это те же люди, если их вообще можно назвать людьми.
– А как они попали в Берлин? – засыпали вопросами журналисты, перекрикивая друг друга.
– Я больше ничего не могу вам сообщить, в интересах следствия детали произошедшего сохраняются в тайне. Прошу меня простить, на этом все, за дополнительными разъяснениями обращайтесь в пресс-службу.
Жан развернулся и, не обращая внимания на вопросы, исчез в дверях жандармерии. Впервые за долгие годы работы офицер испытывал отвращение к профессии. Он только что побывал на совещании у шефа, где, в присутствии высокопоставленных чиновников из правительства и руководства МВД, обсуждали, какую версию гибели несчастных в кинозале озвучить.
Всех собрали в конференц-зале, где их уже дожидались угрюмые начальники.
– Братья! – обратился к собравшимся мужчина в штатском. – Да, сегодня я могу себе позволить назвать всех, кто здесь присутствует, братьями! Сегодня вы встретились с подлым и коварным врагом, врагом, чьё имя «международный террор», – приторный героизм буквально сочился из его уст. – Получив удар в спину, вы не струсили и не сломались! Вы с честью приняли бой и выстояли! Мы с вами знаем, чего хотят эти негодяи, чего они добиваются… Они хотят напугать Францию, напугать Европу. Они хотят посеять панику в сердцах наших сограждан! Но я убежден, что у них ничего не получится! А потому я обращаюсь к вам, братья! – многозначительная пауза, по мнению говорившего, позволила убедить слушателей в искренности произнесенной речи. – Мы не можем позволить им победить! Их основное оружие – это не бомбы и автоматы, нет! Их основное оружие – это информация! Мы не имеем права дать им возможность воспользоваться этим оружием, а потому я прошу вас сохранять молчание. Придет час, и мир узнает героев, что стоят на страже свободы и демократии. Но сейчас мы должны собраться и продолжить борьбу с этим злом!
Пафос, неумело обернутый в косноязычие, насторожил офицеров жандармерии и, как оказалось, не зря.
Закончив свою тираду, он подал знак сидящему по правую руку от него генералу, и тот с миной неотвратимой уверенности на лице принялся раздавать всем бумаги, подписав которые, они обязались не разглашать данные следствия и не общаться с журналистами без санкции начальства.
Жан чувствовал себя униженным, он пришел на службу, чтобы защищать французов от преступников, а не от правды. Просьба шефа сделать заявление для прессы окончательно добила его. Все это выглядело так, словно именно он самый надежный негодяй, а значит, ему можно доверить грязную работу и не пачкаться самому.
Робкая надежда профессора Росси на плохие новости вместо ужасных, после услышанного, тягостной ношей осела в
Созерцая великолепие Альп, профессор смутился, будто все это дано ему авансом, и платой является нравственное совершенство, а он не в силах погасить счет.
«Мы действительно можем все прекратить, положить конец этому зверству, – думал Леон. – Да, конечно, груз ответственности за принятие подобных решений велик. Но имеем ли мы право на промедление, погрязнув в бесконечных моральных изысканиях? В поисках оправдания для химеры, иллюзии, что создана нами и зовется мораль? Потворствуя практике, что формируется беспощадной сущностью человека, наполненной пороками и невежеством? Кровь этих несчастных и на моих руках, на руках всех, подобных мне: напыщенных, преисполненных чувством собственного достоинства, что брызжет во все стороны. Виновны мы лишь только потому, что не способны признать за собой ответственность за происходящее».
Мир вокруг Росси перестал существовать, все сконцентрировалось в одной мысли. Развиваясь и крепнув, эта мысль всецело овладевала сознанием профессора, словно наркотический дурман. Нестерпимое чувство вины и неистовое стремление действовать, изменить ситуацию раздирали напополам. Лишь опыт прожитых лет мудро удерживал от порыва начать немедленно, предпринять что-нибудь сию минуту!
«Все-таки не бывает решений только положительных, слишком масштабны и радикальны перемены, – продолжал размышлять профессор. – Да и возможно ли навязанное благо, счастье по принуждению?! Однако и маленькие дети зачастую не хотят учиться и протестуют против завершения игры, – аргументы возникали сами собой, развивая ход мысли Росси в согласии с его образом мышления, – но разве без этого возможно полноценное воспитание? Разве возможно, не ограничив желаний и зловредных стремлений к ежедневному наслаждению, взрастить нравственную личность? Человека, способного созидать, способного жертвовать? А без этого человека цивилизация не существует…»
Леон понял, что больше не в силах находиться в одиночестве, ему нужно с кем-нибудь поговорить. И этим кем-нибудь мог быть только Скорцени. Как ни странно, но только с ним Леон мог общаться, не боясь разглашения сути разговора, и только Скорцени понимал его так, как он сам себя понимал.
Профессор набрал номер друга, Фабио ответил почти сразу.
– Алло, привет, – послышался напряженный голос в трубке, – как ты после вчерашнего кошмара? – спросил Скорцени.
– Я в порядке, – соврал профессор, – знаешь, я думаю, мне все-таки не помешает компания. Ты как сегодня вечером, занят, может, где-нибудь посидим?
– Леон, я с радостью, – неуверенно отозвался Скорцени, – но сейчас все стоят на ушах. Давай завтра, я как раз приглашен на одну светскую вечеринку, думаю, и тебе там понравится. Я позвоню тебе завтра днем, и мы все обговорим, а пока извини, занят.
– Хорошо, до завтра, – удрученно выдохнул Росси.
Пусть не удалось найти компанию, но оставаться в номере Росси был не в состоянии. На улице профессор оказался в другом мире: сияющие Альпы, чистый горный воздух и прохожие, которым не было никакого дела до терактов и угрызений совести. Этот мир отказывался пускать к себе все то, от чего так настойчиво и безуспешно пытался избавиться Росси.