Спаситель
Шрифт:
Второй уверенным шагом приближался к трибуне, свысока разглядывая окружающих. Казалось, что все эти ничтожества, сытые и довольные, боятся даже взглянуть в его сторону. Из наушников протяжным напевом лилась седьмая сура Корана.
«Эти нечестивые собаки, пожиратели свиней, даже не знают, что сегодня на них падет кара Всевышнего! – яростная гордость переполняла его при мысли о тех, кто окружал его сейчас. – Меч Господа покарает их за грехи и то зло, что есть они сами».
Так бы и случилось, но на пути гордыни встал страх. Его перепуганный
Ударная волна прокатилась по всей площади. Второй араб прошел метров пять и повторил судьбу первого. Еще один взрыв прогремел в ста метрах от трибуны. Толпа замерла от неожиданности, а через мгновенье пронзительный вопль разорвал пелену небытия. Люди бросились врассыпную, прочь от гибели, не разбирая пути. Взрывы произошли в разных концах площади, и ужас погнал несчастных навстречу друг другу.
Стоявший в оцеплении полицейский Ганс Швальдер не мог поверить в происходящее. Бывалый солдат, прошедший Ирак и Афганистан, не был готов увидеть взрыв на улице Берлина. Словно оказавшись в дурном сновидении, ошарашенный блюститель порядка наблюдал за происходящим.
Очередь сверху буквально скосила семью на его глазах. Увидев искры разлетающихся рикошетом пуль, Швальдер мгновенно собрался. Кошмар еще не закончен, все в самом разгаре! Полицейский сразу определил, откуда ведется огонь; стрелок засел на крыше здания, у которого стоял Швальдер.
«Бежать к нему на крышу и пристрелить гада!» – машинально принял решение Ганс.
Но очередь не стихала, с каждым мгновеньем унося все больше жизней.
«Да сколько же у него патронов!» – в отчаянье подумал полицейский, уже подбегая к подъезду.
И вдруг Швальдер увидел ребенка, забившегося под мусорные баки. Маленький мальчик истерично рыдал, а рядом, с простреленной головой, лежало тело его отца. Ганса захлестнуло волной эмоций, он уже не мог себя контролировать. В тот же миг он оказался у мусорного бака с поднятым вверх пистолетом. Увы, стрелка не было видно. Отбежав на пару метров в сторону, он увидел силуэт на крыше и уже было вскинул руку, крепко сжимавшую пистолет. Но тут на него наскочил кто-то из толпы и опрокинул на мостовую. Люди, разбегавшиеся с места бойни, в панике не замечали ничего вокруг. Единственное, что имело значение для них, – это спастись!
Швальдер вскочил, понимая, что каждая секунда промедления означает ещё одну смерть. И снова истеричная масса помешала открыть огонь. Ганс заорал во все горло:
– Черт, пошли все вон, убирайтесь, иначе всех перестреляю, ублюдки!
Для придания словам большей убедительности он дважды выстрелил в воздух – толпа отринула, и Ганс тут
Будто чувствуя опасность, террорист отошел дальше от края и стрелял уже в центр толпы. В отчаянии Швальдер бросился к подъезду, попутно распугивая окружающих выстрелами в воздух.
Ворвавшись в здание, он устремился наверх к выходу на крышу дома и буквально взлетел по лестнице, уже предвкушая, как расстреляет сволочь, засевшую на крыше. Уже на последнем этаже Швальдер услышал глухой хлопок. Наверху его ожидало лишь разорванное в клочья тело, ошметки от которого долетели до соседнего здания.
Опустошенный Ганс свалился на кровлю, потеряв всякий интерес к происходящему. Но вдруг с противоположной стороны площади, будто эхо, долетел звук второго взрыва. Обернувшись, он увидел, как нечто разлетелось по крыше, словно новогодняя хлопушка.
«Еще один», – безучастно выдохнул Швальдер, он вдруг перестал замечать вопли толпы и дикий хаос, творившийся внизу. Эмоции закончились, и сама жизнь перестала вызывать интерес.
В кабинете начальника он пытался изобразить участие, но ничего путного из этого не выходило.
Эрнст Манхейм, крупный мужчина высокого роста, с лишним весом, внешне напоминал нечто доброе, рассудительное и правильное. Круглое лицо и нос картошкой, под которым красовались роскошные усы, создавали образ классического бюргера.
Всю свою сознательную жизнь он прослужил в полиции, где, собственно, и приобрел лишний вес и обширную плешь. Манхейм всегда старался отстаивать подчиненных и тем самым поддерживать дух братства и ореол непогрешимости профессии. Даже когда он ругался, его мягкий, но внушительный баритон никогда не срывался на крик.
– Я работаю в полиции уже больше тридцати лет и не помню ничего подобного, – задумчиво констатировал Манхейм. – Сегодня мы подвели людей, которые доверяют нам, верят, что мы можем их защитить.
Казалось, будто он вот-вот сорвется и начнет разнос офицеров, сидящих напротив. Просто пока не зная как начать, начальник полицейского участка подбирает подходящие ругательства.
В воздухе физически ощущалось чувство вины, Швальдеру уже хотелось скорее принять ответственность на себя, освободиться от гнетущей прелюдии.
– Мы до сих пор не можем точно установить количество погибших и пострадавших, – вздохнул Манхейм. – Да что там, мы даже не знаем, сколько этих подонков было и как они действовали.
Эрнст уже набрал воздуха для следующей реплики, как вдруг зазвонил телефон, стоявший по правую руку от него. Угрюмо посмотрев на дребезжащий генератор плохих новостей, с не скрываемой неохотой Манхейм снял трубку. По мере того, как он слушал, лицо его менялось от угрюмо-печального выражения к воплощению раздраженной неприязни. Звонок длился не более минуты, но смог кардинально поменять настроение начальника.
Швырнув трубку, Манхейм решительным взором, в котором содержалось все то, что он не мог сказать вслух, уставился на Швальдера.