Современницы о Маяковском
Шрифт:
— Не знаю, не знаю, где она, была со мной!
— Растаяла? Быть не может — мороз! — улыбался Владимир Владимирович, уже видя меня.
— Иди домой! Скажи что хочешь! Но не смей говорить, где я! — погрозила я тете.
Мы остались одни.
— Кто писал записку? — замирая, спросила я.
— Я, конечно! Почерк детский для строгого родителя, — улыбался Владимир Владимирович.
— Кроме почерка, записка безграмотна, отсутствуют знаки препинания.
— Уверяю вас, записку писал Маяковский. А кого это вы посылали ко мне?
— Тетку.
— Красивая была женщина!
Оба
— Видите балкончик, на нем я в 14-м году с генеральшей целовался!
Я ничего не ответила. Мое провинциальное воспитание не позволяло мне вести разговоры на подобные темы, а кроме того, я очень боялась и стеснялась Владимира Владимировича.
Сказала, что родители отказываются меня пустить на лекцию, не знаю как быть.
— Я пришлю разрисованные пригласительные билеты с золотым обрезом на всех "родителев".
Ужасно перепугалась.
— Нет, этого нельзя!
— Скажите, что идете на "Нибелунгов", картина длинная.
Помолчав:
— Там крокодил плачет.
— Какой крокодил?
— Плачет дракон, которого кто-то там убивает.
— Зигфрид.
— Может, Зигфрид, очень жалко.
— Кого?
— Крокодила.
Посмотрела на Маяковского исподлобья.
— Вы нарочно говорите, что не знаете, кто убивает дракона, — это ведь и не из кино можно узнать, это германский эпос — Кольцо Нибелунгов.
— Да, а вы из Вагнера знаете?
— Нет, мы в школе проходили, и папа рассказывал, — ответила я уже со смехом.
— Натинька, вы образованнейшая женщина, какую мне довелось видеть!
Обидеться? Нет! Насмешка заслужена, а кроме того, голос и глаза ласковые.
Становилось холодно. Маяковский предложил пойти в цирк греться. Я очень люблю цирк. В фойе, где с арены слышна была тихая музыка, сопровождающая обыкновенно какой-нибудь трудный номер, я почувствовала себя настолько смелой, что сказала:
— Мне хорошо с вами, Владимир Владимирович!
Маяковский посмотрел на меня внимательно. Ответил шуткой, но почему-то серьезным голосом:
— Знаки препинания ничего, я стихи пишу хорошие!
В цирке отогреваться не пришлось: во втором ряду с краю у прохода сидела моя самая молодая и самая строгая тетя.
— Океан родственников! — сказал Владимир Владимирович.
Опять очутились на улице. Было нестерпимо холодно. Маяковский стал уговаривать пойти к нему. "Океан родственников" со всеми привычными мне взглядами и устоями бурно ревел у моих ног. "Просто изобьют, если узнают, — промелькнуло у меня в голове, а потом: — Ну и пусть, это лучше, чем он будет считать меня мещанкой и дурой!"
— Хорошо, пойдемте! — сказала я с видом обреченной на казнь героини.
Пройти через вестибюль было не страшно, там никого не было, но очутившись в громадном светлом номере, обставленном со всей традиционной роскошью лучшей гостиницы в городе, я почувствовала себя плохо и чуть не захныкала. Особенно убивал меня гнутый золотой столик с фруктами и шампанским. Я ведь не знала тогда, что шампанское Владимир Владимирович пил часто
"Уйду, сейчас уйду", — лихорадочно думала я, приводя в порядок свой замерзший нос. Решительно посмотрела на Владимира Владимировича и тут только заметила, что он ходит по комнате и что-то бормочет. Скромно села на краешек стула и принялась прислушиваться. Скоро бормотание перешло в стихи. Это были посмертные стихи Сергея Есенина, только Владимир Владимирович читал вместо "предназначенное" расставанье "предначертанное". Стихи были прочитаны несколько раз с начала и с середины, с повторением по нескольку раз некоторых строчек, но все со словами "предначертанное". Я вдруг неожиданно для себя поправила:
— Предназначенное.
Маяковский продолжал читать "предначертанное".
Я сказала уже громко:
— Предназначенное.
— Натинька, вы прямо первая ученица! Если бы стихи были доработаны, было бы "предначертанное", — настойчиво сказал Владимир Владимирович.
— А мне больше нравится "предназначенное".
— А Есенин вообще вам нравится?
— Нет! — храбро солгала я.
Маяковский удивился и вдруг засмеялся:
— Врете вы! Такая романтико-лирическая трагическо-героическая девушка — и чтоб Есенин не нравился!
— Мне Маяковский нравится, и вообще я хочу домой, — мрачно отрезала я.
— Домой пойдете, когда Есенин понравится. Я вам стихи его читать буду, — ласково уговаривал Владимир Владимирович.
Читал: "Собаке Качалова", куски из "Черного человека", по-моему, еще не вышедшего тогда, "Песнь о собаке". На "щенятах" у меня показались слезы на глазах.
— Вот видите, а говорите — не нравится Есенин, — наставительно говорил Владимир Владимирович.
На другой день, 27 января, лекция была отменена из-за какого-то концерта. Мы целый день провели вместе. Днем гуляли в Царском саду. Владимир Владимирович был вооружен кастетом и маленьким револьвером "баярд". На мой вопрос: для чего столько оружия? — ответил:
— Боюсь, чтоб вас у меня не отняли!
В парке было много ободранных бродячих собак, и Владимир Владимирович с каждой из них пытался разговаривать, но все они поджимали хвосты и быстро убегали от нас. Когда мы вышли на мост, соединяющий две части парка, Маяковский обратил внимание на то, что решетка начинается очень высоко и внизу очень редкая.
— Детишки могут выпасть!
— Детишки с няньками, — сказала я.
— Не все, некоторые ходят-ходят с няньками, а потом возьмут и убегут, — засмеялся Владимир Владимирович, многозначительно глядя на меня.
28 января. Четверг. На улице возле Домкомпроса громаднейшая толпа. Пролезть к дверям невозможно. Наши сопровождающие пускают в ход силу. Растрепанные, с пылающими щеками пробираемся к контролю. Не пускают даже с билетами: коридоры, фойе, лестницы — все забито билетным и безбилетным народом. Записка Владимира Владимировича у меня в руках производит свое действие, мы проходим. Сзади раздается треск и звон разбитого стекла, ворвавшаяся толпа опять стискивает нас. Сваливаем пальто без номера знакомому капельдинеру, никаких номеров давно нет, все раздевалки забиты.