Современницы о Маяковском
Шрифт:
— Устал как-то, — односложно ответил Маяковский.
На другой день я видала Владимира Владимировича днем, и меня почему-то не покидало чувство какой-то жалости к нему. Кроме того, мне казалось, что маленький и неуютный номер, в котором он остановился в этот раз, явно говорит о том, что у него мало денег. И мысль, что это может влиять на самочувствие Владимира Владимировича, доводила меня чуть не до слез.
Почти через два месяца я получила письмо от Маяковского из Новороссийска.
"Милая
товарищ
Наташа
Я обещал Вам черкнуть о моем отъезде
Жму лапу
Привет
Влад Влад".
Несмотря на то, что в этом письме Владимир Владимирович называл меня опять не Натинькой, а Наташей, я так обрадовалась веселому и бодрому Маяковскому, чувствовавшемуся в каждой строчке, что охотно простила ему это невнимание.
Больше писем от Маяковского до самого его приезда в Киев, в марте 28-го года, я не получала. И приблизительно с самого начала января для меня начались очень тревожные дни. В Киеве появилась пасквильная книжонка Альвека под названием "Нахлебники Хлебникова" [2] . В магазинах эта "книга" не продавалась, ее распространяли в Киеве "друзья" Маяковского, и не так легко мне было заполучить ее в возможно большем количестве экземпляров. Тем не менее через подруг и знакомых я собрала этого произведения штук пятнадцать. Ничего не зная за это время о Маяковском, я терзалась невероятно, представляя себе всякие ужасы: публичные скандалы, анонимные письма и так далее.
[2]
Речь идет о памфлете "Нахлебники Хлебникова" (1927), где перепечатано письмо П. Митурича В. Маяковскому. В этом письме Маяковский обвиняется в том, что присвоил себе рукописи Хлебникова и даже некоторые из них опубликовал под своим именем. Подробнее об этом пасквиле см. мемуары В. А. Катаняна "Не только воспоминания", глава "Смерть Хлебникова" (ЦГАЛИ, Фонд Л. Ю. Брик).
Наконец в начале марта появились афиши Маяковского, а затем я получила письмо:
"Милый товарищ
Натинек
Если Вы меня не совсем забыли, на что по правде сказать надежд у меня мало, но если все-таки не забыли — потелефоньте.
Телефон у меня все тот же но комната выросла и стала 43
Буду дома до часу а потом от 6 до 8
Большущий и самый хороший привет
В. В.".
Чтобы застать Владимира Владимировича непременно до часу, бросилась я в "Континенталь", даже не переодеваясь. Захлебываясь и заикаясь, считая необходимым рассказать ему об этом и боясь обидеть его, по возможности осторожнее, говорила ему о всяких сплетнях и гадостях, ходящих по Киеву в связи с выходом книжки Альвека. Говорила, что боюсь, что кто-нибудь затронет этот вопрос на лекции.
Слушая меня, Маяковский стоял в светлой полосе окна в
— Не волнуйтесь, Натинька! Никто на лекции не посмеет обидеть такую хорошую девушку, как вы, а значит, и меня не тронут. А если все-таки тронут, обещаю вам, как лев, защищать свою и вашу честь, — смеясь сказал Маяковский. — А книжки пусть читают, черт с ними!
— Книжек читать не будут, книжки, кажется, все у меня.
— Как у вас книжки, откуда? — удивился Владимир Владимирович.
Я смутилась. Еще раньше, когда я собирала их, мне приходила в голову мысль, что могут подумать, что я это делаю по поручению Маяковского. Но так как Владимир Владимирович не писал мне три месяца, то я сочла себя вправе поступить, как сама считала нужным. Уж очень мне не хотелось, чтобы в родном Киеве распространялась эта пакость. По возможности короче я рассказала Владимиру Владимировичу, что постаралась все попавшие в Киев книжки собрать у себя. Маяковский, казалось, был растроган этой заботой.
— Хорошая Натинька, товарищ настоящий! — говорил он, гладя меня по голове.
Затем пошли разговоры вообще.
— Всегда носите "вязатые" вещи, Натинька, — сказал Маяковский, глядя на мою голубую майку. Владимиру Владимировичу нравилось, что я наконец после окончания музыкальной школы весной решилась уехать в Москву. Мы хорошо и просто разговаривали с ним, чего не было уже очень давно.
На улице, когда Маяковский пошел провожать меня, очень смеялись над устрашающим словом "Укрмясохладобойня", которое Владимир Владимирович прочел на вывеске.
Лекция состоялась в тот же день в Домкомпросе. На этой лекции Маяковский, сказав, что прочтет стихи "Домой", вдруг обнаружил, что забыл их начало. Прошел два раза по эстраде бормача:
Маркита,
Маркита,
Маркита моя,-
остановился.
Уходите, мысли, восвояси.
Обнимись, души и моря глубь,-
несмело подсказала я из первого ряда.
— Спасибо, товарищ Натинька, — также тихо поблагодарил Маяковский и стал читать стихи.
После этой лекции Маяковский уехал, но приезжал еще два раза в марте с лекциями. Одна лекции 19 марта была в Домкомпросе специально для комсомольцев. Читал всю поэму "Хорошо!".
Не могу припомнить, на какой именно лекции, 8 или 19 марта, произошел следующий эпизод. В зал во время чтения входит певица Зоя Лодий. На руках у нее маленькая собачка с длинными ушами. Публика перешептывается, старается заглянуть в руки Зое Лодий. Маяковский, вероятно, уже раньше увидел собаку, но теперь она уже мешает ему.
— Живая? — спрашивает он Зою Лодий, прерывая чтение.
— Сумка, — следует ответ.
— Тогда неинтересно! — констатирует Маяковский и продолжает чтение стихов. Зал тут же успокаивается. Разрешив недоумение публики по поводу того, живая или искусственная собака, Маяковский опять возвращает аудиторию к серьезному настроению.
27 марта в КИНХе состоялась последняя лекция Маяковского в Киеве.
Оба эти раза Владимир Владимирович извещал меня о своих приездах книгами с помеченными 50-ми страницами.