Совесть
Шрифт:
Учитель смотрит на неё широко раскрытыми глазами. А она, широко улыбаясь, говорит:
— Ну конечно! Вы забыли его в трамвае.
Тогда учитель хватается за голову и говорит:
— Господи! Что со мной происходит. Как я мог забыть журнал в трамвае? Это ведь просто немыслимо! Хотя я помню, что нёс его по коридору… Может, мне уходить из школы? Я чувствую, мне всё труднее становится преподавать…
Кондукторша прощается с классом, и весь класс ей кричит «спасибо», и она с улыбкой уходит.
На прощанье она говорит учителю:
—
Учитель сидит за столом, обхватив свою голову руками, в очень мрачном настроении. Потом он, подперев руками щёки, сидит и смотрит в одну точку.
Тогда встаёт Алёша и срывающимся голосом говорит:
— Я украл журнал.
Но учитель молчит.
Тогда Алёша опять говорит:
— Это я украл журнал. Поймите…
Учитель вяло говорит:
— Да… да… я понимаю тебя… этот твой благородный поступок… но это делать ни к чему… ты мне хочешь помочь… я знаю… взять вину на себя… но зачем это делать, мой милый…
Алёша чуть не плача говорит:
— Нет, я вам правду говорю…
Учитель говорит:
— Вы смотрите, он ещё настаивает… какой упорный мальчишка… нет, это удивительно благородный мальчишка… Я это ценю, милый, но… раз… такие вещи со мной случаются… нужно подумать об уходе… оставить на время преподавание…
Алёша говорит сквозь слёзы:
— Я вам… правду… говорю…
Учитель резко встаёт со своего места, хлопает по столу кулаком и кричит хрипло:
— Не надо!
После этого он вытирает слёзы платком и быстро уходит.
А как быть Алёше?
Он остаётся весь в слезах. Пробует объяснить классу, но ему никто не верит.
Он чувствует себя в сто раз хуже, чем если бы был жестоко наказан. Он не может ни есть, ни спать.
Он едет к учителю на дом. И всё ему объясняет. И он убеждает учителя. Учитель гладит его по голове и говорит:
— Это значит, что ты ещё не совсем потерянный человек и в тебе есть совесть.
И учитель провожает Алёшу до угла и читает ему нотацию.
Павел Александрович Васильев
Воробушек — мой друг
Вот это морозец! На минуту выскочил на улицу — обожгло как огнём!
Весь посёлок сизый, дома, деревья, заборы — всё обросло мшистым инеем. От крыш и до неба тянутся марлевые ленты дымов. Соседка несёт от колонки воду — над ведром клубится пар. Вода выплёскивается из ведра, но не рассыпается, а шлёпается на дорогу блинами.
— Миша! — зовёт меня мама. Я пулей влетаю в комнату. — Давай ещё раз примерим, — говорит она.
— Ну сколько можно!
— Не ворчи, не ворчи. В последний раз.
Я нехотя снимаю старый пиджак, надеваю новый. Мне его купили только вчера. Купили на вырост. Пиджак широк и длинен. Мама укорачивает его.
— Повернись!
Я поворачиваюсь и в зеркале вижу себя. Да, пиджачок явно широковат. Плечищи — во! Но я в нём не выгляжу богатырём, потому что у богатырей не бывают
— Ну, теперь хорошо! — говорит мама, поворачивая меня. — Снимай, сейчас отпарю, и всё в порядке.
Я быстро сбрасываю с себя пиджак.
— Осторожно, — говорит мама. — Не помни рубашку. И не испачкай. Боже мой, я целое утро гладила, а он!
Но я уже не слушаю её. На ходу натягиваю пальто. Мне некогда, спешу. Сегодня такой день, что все спешат, озабочены, мчатся куда-то. Канун Нового года!
На душе тревожно и весело. Как будто опаздываешь в театр. Уже вымыл шею, оделся — и всё не можешь уйти, что-то задерживает тебя. А там, впереди, должно быть, что-то интересное, новое! И оно ждёт тебя, скорей! Скорей!
Я беру верёвку, ручную пилу и выскакиваю на улицу. До прихода электрички осталось десять минут. Выбегаю на дорогу и вижу, как от своего дома бежит Толик-Воробей.
— Скорей! — кричу я и машу ему рукой. — Скорей!
Мы бежим к платформе, я впереди, за мной Толик. Он в больших отцовских валенках, в шапке, сползающей на глаза. Уши шапки не завязаны и дружно машут.
— Скорей, скорей! — кричу я. — Ха-ха! — И на бегу взбрыкиваю ногами.
Вот и электричка. Она почти бесшумно подходит и останавливается. Распахиваются двери, и из вагонов вместе с паром вываливается толпа. Ждём, когда выйдут все. Вскакиваем в тамбур и через окна захлопнувшихся дверей смотрим на вышедших. Это всё наши, поселковые. Приехали из города, с работы. Передние уже спустились с платформы и бегут по дороге к посёлку. Это мальчишки. За ними идут группками взрослые. Разговаривают солидно, останавливаются, прикуривают.
Я вижу папу. В руках у него авоська, в ней апельсины и что-то в кулёчках. Папа опять накупил всего. Скоро в чулане некуда будет ставить, каждый день что-нибудь приносит…
— Ну как, запыхался? — спрашиваю я.
— Не, — отвечает Воробей, поправляя шапку. Она съехала ему на самый нос. Лицо у Воробушка маленькое и рябенькое. Оно совсем утонуло в заячьем меху. Носик брусниченкой. Глаза голубые, весенние. Он смотрит на меня снизу вверх и быстро-быстро моргает светленькими ресничками.
Воробушек младше меня на два года, ходит в четвёртый класс. Голос у него чирикающий.
— Ну да, не-е! — передразниваю я Воробушка. — А топор взял?
— Взял, — отвечает он и показывает мне торчащее из мешковины топорище.
— Тебе и не поднять-то его.
— Подниму.
Мы отправились за ёлками. Посёлок наш среди лесов. Леса известные, дремучие. Вот и сейчас за окном непроглядная хвойная стена, и лишь изредка в провалах мелькнёт кусок неба, просветлеет и вдруг откроется полянка, будто забором обнесённая, — закрытая сосняком.