Совесть
Шрифт:
Электричка затихает вдали, а я всё ещё стою и озираюсь по сторонам, в нерешительности топчусь на одном месте. Может, не ходить? Страшно! Но идти надо. «Шагай, шагай!» — командую я, тихонько переставляю ноги, готовый каждую секунду броситься обратно. Не оглядываюсь, боюсь. Не зову Толика. Убирая голову в плечи, сгорбясь, прохожу под многотонными ветками ёлок. Я не могу определить, где тогда свернул с тропки. Сначала мне кажется, что в этом месте, затем — в другом.
— Толик! —
Полушёпотом, осторожно, как будто Толик стоит где-то рядом и сейчас откликнется мне. Теперь я уже не знаю, куда иду, от тропки или к ней. Я давно потерял ориентировку и просто бреду по лесу.
— Толик! — всё громче зову. — Воробей!
Идти по снегу так же трудно, как бежать по воде. Спотыкаюсь, падаю и снова иду. Лезу через густой хрусткий ельник.
— Толик! — зову я. — Толик! — и плачу. Ельнику, кажется, не будет конца, он будто перевит колючей проволокой, через него не продраться. Я наваливаюсь на него грудью, упираюсь изо всех сил и лезу, лезу.
Я понимаю, что заблудился.
— Помогите! — кричу я. — Помогите! — Снег, снег со всех сторон, снизу, с боков, коснёшься дерева и сверху — ух! — и ползёт, ползёт, шурша, снежная лавина. А я один! Никого кругом!
— Помогите! Толик! — кричу я. Мне не хочется замерзать здесь в лесу. Только не останавливаться, только не останавливаться! В ногах невыносимая боль, я потерял рукавицу и теперь у меня замерзает рука. Прячу её в карман и лезу, не глядя куда.
— Толик! Толик! — Мне кажется, что кто-то хватается за меня, держит. — А-а-а!
И совершенно неожиданно выхожу на поле. Далеко впереди вижу огни. Там люди, тепло. Тепло! Я осматриваюсь. Совсем рядом со мной полотно железной дороги. Я выбираюсь на него и, всхлипывая, спотыкаясь, бегу к посёлку. Это наш посёлок.
«А Толик, как же Толик? Замёрз Толик! Спасать надо! Людей звать!»
В нашем доме горит свет. Я осторожно открываю дверь и вхожу в комнату. За столом папа и Василь Васильевич. Они долго и пристально смотрят на меня. Я почему-то робею и смущённо отворачиваюсь.
— Ты где был? — строго спрашивает папа.
— За Толиком, — чуть слышно бурчу я.
— Отвечай правду!
— За Толиком, — повторяю я.
Папа хватает меня за рукав.
— Толик уже давно спит, я к нему заходил. А ты где был? Говори!
Мне стыдно Василь Васильевича, и я молчу. Толик, Толик! Мне вдруг становится так горько.
— Где ты врать научился? — говорит папа.
— Не надо! — говорит Василь Васильевич.
— Он испортил весь праздник!
— А ты узнай!.. — кричу я.
— Ну зачем так! — успокаивает Василь Васильевич папу. —
— А всё-таки, где ты был? — спрашивает меня Василь Васильевич.
— За Толиком.
— Кто такой Толик?
— Да есть тут один дружок, — поясняет папа.
— Ну, так и что же Толик?
— В лесу остался. Когда за ёлками ходили, — говорю я.
— В лесу? — удивлённо переспрашивает Василь Васильевич. — А что же ты отцу-то не сказал?
— Я говорил.
— Говорил, — вздыхает папа. — Надо было как следует сказать, по-настоящему. — В голосе его звучит неуверенность, досада.
— Так, так… — Василь Васильевич смотрит на меня. — И ты, значит, поехал? Искать? Один в лес? Всё понятно… Пожалуй, ты прав… Ну, ложись-ка спать. Идём, — зовёт он папу.
Они уходят. В коридоре хлопает дверь.
— Что же ты так парня-то, — слышу я, как тихо, с укоризной говорит Василь Васильевич папе. Они проходят под окном. — Ведь он у тебя видишь какой… Парень-то молодец!..
Заглушая голоса, гулко скрипит под ногами промороженный снег.
Яков Ноевич Длуголенский
Два одинаковых велосипеда
Летом Женька жил на даче.
Вообще-то он предпочёл бы жить где-нибудь в другом месте, скажем, в пионерлагере, но мама говорила, что на даче воздух лучше, потому что, когда триста пионеров и школьников пройдут по территории лагеря, от пыли и гомона нечем становится дышать.
Кроме Женьки, на даче жили хозяева и артист Рымша, который глотал пинг-понговые шарики и вынимал их из Женькиного уха.
Рымша приезжал на дачу каждый понедельник — понедельник был у него выходной. И хотя в остальные дни комната Рымши была незанятой, Женьке всё равно казалось, что в ней сидит Рымша.
Однажды — это было в пятницу — Женька заглянул в комнату, зная наверняка, что Рымши нет, и — остолбенел: Рымша был! Рымша, одетый во всё чёрное, молился на электрический счётчик.
— Вы верите в бога? — оторопело спросил Женька.
— Нет, — ответил Рымша.
— Тогда… что же вы делаете?
— Молюсь.
Напуганный Женька попятился из комнаты. И пришёл в себя только дома, когда узнал от сестры, что Рымша — артист.
С тех пор он ходил за Рымшей, ожидая неизвестно чего.
Сегодня он встретил Рымшу у дома.
— Здравствуй, молодь! — сказал Рымша, разглядывая Женьку.
— Здравствуй!
— Ты куда идёшь?
— Домой.
— А я на речку. Хочешь покататься на велосипеде?