Сотый шанс
Шрифт:
— Конечно, вместо скрипки будет вот это, — Саша поднял сапожную доску.
— Значит, решено, — заключил Зарудный.
Девятаев ничего не понял. Зарудный дал ему новые долбанки с войлочной стелькой внутри:
— Примерь и оставь. Придешь за ними после ужина. Лупов шепнет тебе, но ты — никому.
Поздним часом в мастерской было людно. Шел обмен обуви. На своем месте сидел капо Карл.
В разгар работы Зарудный поднялся на столик:
— Товарищи! Поздравляю вас с двадцать седьмой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции! Наш советский народ и наша Красная Армия непобедимы!
Саша,
Заискрились глаза.
Зарудный вскинул над головой маленький красный флажок:
— За победу!
Каждый понимал, что ни аплодисменты, ни возгласы здесь недопустимы.
Тишину шёпотом нарушил Владимир из прачечной:
— Всё. Прошу разойтись.
Люди стали нырять в темноту ноябрьской ночи, и эта темнота им казалась светлее солнечного дня.
Только в бараке, забравшись на нары, Михаил вспомнил, что его «меховые» долбанки остались в сапожной.
ОСТОРОЖНОСТЬ
Девятаеву в эту ночь не спалось. В праздник Октября он узнал, что здесь, на Узедоме, есть смельчаки, которых объединяет любовь к Отчизне, преданность ей. Они носят ее в сердце, они способны во имя нее пойти на все. И даже сегодняшний тайный праздничный митинг — тот же подвиг…
За сравнительно недолгое время в лагерях Девятаев уже на многое насмотрелся, многое понял, осмыслил.
Фашисты сделали все, чтобы сломить дух советского человека, оказавшегося в плену. Методическими, точно разработанными формами физического и морального уничтожения они надеялись сделать его неспособным даже к молчаливому сопротивлению, скомкать и раздавить его волю.
И далеко не все люди вели себя в плену одинаково. Были такие, что изнуренные голодом, болезнями, побоями, пытками, становились равнодушными, ко всему безучастными. Они угасали тускло, безропотно, как бы безвольно сдались на милость врагу. Были и так называемые «герои одного дня». Эти лезли напролом, могли выкрасть пайку хлеба у соседа, залезть в помойку, чтобы схватить горсть картофельной кожуры — и это под дулом немецкой винтовки. Набить желудок — главное, что было в их помутневших мыслях. Из таких отщепенцев немцы подбирали себе холуев.
Пищи сладкой, пищи вкусной Даруй мне судьба моя, — И любой поступок гнусный Совершу за пищу я. В сердце чистое нагажу, Крылья мыслям остригу, Совершу грабеж и кражу, Пятки вылижу врагу.Но были и люди, твердые, стойкие, про которых сказал поэт:
Гвозди бы делать из этих людей, Крепче бы не было в мире гвоздей!Они находились в равных условиях со всеми или даже в более тяжелых, жестоких, но не опускали головы, верили в победу. И если приходилось умереть, умирали гордо, с сознанием правоты своего дела.
И вот этот праздничный сбор в сапожной у Зарудного… Михаил впервые встретился с Андреем Денисовичем в Заксенхаузене,
— Гитлера бы погонять здесь в таких кандалах!..
— Будь уверен, папаша, погоняют еще и не в таких!..
Лагерная жизнь, ее трудности, постоянная неизвестность в исходе дня принудили многих пленных держать личное вчерашнее и помыслы о завтрашнем в глубоких тайниках души. Но этого краткого диалога о фюрере было достаточно, чтобы отношения у двоих стали доверительнее. Зарудный, схваченный немцами в сорок первом, узнал от Михаила про Сталинградскую битву, Курскую дугу, форсирование Днепра… И про неудачный подкоп в лагере Кляйнкенигсберге.
— Значит, на воле побывать не удалось, — посочувствовал Зарудный. — А я убегал три раза и прожил за это время на свободе в общей сложности месяца четыре. Последний раз добрались с дружком от Бремена через Берлин до Катовиц, почти у цели были, да сеть ловцов на нашего брата у немцев туго заделана.
— И где же вас в плен сцапали?
— Под Пирятиным, около хутора Дрюковщина. Мы в окружении бились. Прилетел самолет, сбросил пакет, указал, куда выходить. Казалось, все шло нормально. А меня снарядом в обе ноги, да еще оглушило…
Девятаев, вздрогнув, едва удержался: ведь тот пакет осенью сорок первого сбросил он. Сейчас же нужно было умолчать об этом, нельзя признаваться, что он летчик, что, от крематория его уберег парикмахер из бани… Правда, у Димы Сердюкова были кое-какие догадки, но паренек крепко держит язык за зубами, и у Михаила с ним добрые отношения. Дима тоже понимал, что если в лагере у тебя нет друзей, если ты один — твое дело пропащее.
Праздничный вечер на Узедоме переворошил все мысли в голове летчика. Ведь Зарудный собрал его единомышленников. Это, пожалуй, тот костяк, с которым можно начинать подготовку к побегу.
Но разобщенность по разным баракам, по разным командам… Надо собраться вместе, в аэродромной.
И еще надсадно сверлил мозг докучливый вопрос: кто такой капо Карл? Почему он, немец, позволил такое, за что — узнай об этом лагерное начальство — и капо, и всем, кто отмечал Октябрь, не сносить бы головы.
Михаил, встретив Зарудного, осторожненько спросил его об этом. Тот прямо не ответил. Но все-таки дал понять:
— Видишь ли, к нам сходятся люди из разных бараков. И когда говорят про что-то свое, наш капо ничего не видит, ничего не слышит. Только мельком, будто невзначай, на днях заметил, что на фронте есть Будапештское направление и еще идут бои в Восточной Пруссии. Понял? Вот и все. А к нам можешь заходить почаще. Ничего не потеряешь. Приобрести — приобретешь.
— Он что, вроде Франца из Заксенхаузена?
— Ты же понимаешь, что в Германии не каждый немец — фашист…
Вечером Девятаев заглянул в сапожную за забытыми долбанками. Зарудный, пристально посмотрев на него, спросил:
— О чем ты толковал с Урбановичем?
— С Колей? Да так, о разном. Больше мне он про себя рассказывал.
Речь шла вот о чем. Бригадир за что-то прогневался на паренька, заставил его переносить тяжелые рельсы. Михаил помог ему. И при случае Урбанович доверительно поведал о своей судьбе.