Сотый шанс
Шрифт:
Офицер налил две стопки коньяку. Одну выпил, закусил.
— У этой, — он показал на вторую рюмку, — две судьбы. Или ее выпьешь ты, или я. Если я, то за удачное вознесение твоей души туда, — поднял палец, — в небесный рай.
Девятаев ухмыльнулся уголками потрескавшихся губ:
— А там тоже есть лагеря?
— Какие? — не понял офицер.
— Построенные вашими собратьями. Ведь их много туда, — приподнял наручники, — вознеслось. Из-под Москвы, из-под Ленинграда, из Крыма,
— А ты не только дерзок, но и… Но я тебя понимаю и искренне хочу облегчить твое положение.
— Это как же? — и взглянул на брошенную бумажку.
— Назови первого, кто начал подкоп, каков был план побега. Воззвание можешь не подписывать. Напишешь записку тем, кто жил с тобой в одном блоке.
Девятаев понял: товарищи держатся стойко.
— А как же я буду писать в наручниках? — мелькнула дерзость: снимут замок с одной руки, второй с железной цепью махнуть по яствам на столе.
— …И ты будешь жить на берегу Адриатического моря, — продолжал комендант, — из твоей виллы будет такой же прекрасный вид, — и показал на стену, где висели картины, — у тебя будут такие же девочки и такой же стол. Мы умеем благодарить тех, кто нам помогает.
— Мне надоел этот разговор. Что станете делать дальше, начинайте.
На этот раз не ударил. Лагерьфюрер сказал:
— Подумай. Завтра встретимся. В это же время.
Двое конвойных препроводили Девятаева в тот же карцер.
Комендант был пунктуален: назавтра вызвал в тот же час.
На столе были те же закуски. Принесли пахучий борщ, жареного гуся.
Разговор в принципе был прежний, так же он и закончился.
Нет, не так.
— Чего вы хотите? — крикнул, не выдержав, Девятаев. И сам ответил: — Ваша карта бита. Придут наши — за все расквитаются. Вон на той виселице, — кивнул за окно, — первым замотается комендант. После суда, конечно.
Фашист схватился за браунинг, истошно завопил:
— Ахтунг!
Вбежали трое солдат.
…Когда русский летчик падал, его обливали холодной водой. Заметили: хватил глоток в рот. Тогда кололи раскаленными иглами. Кололи в грудь, под ногти, в спину.
Часовой, накалив печь, захлопнул дверь на железный засов, повесил замок.
Скрючившись, Девятаев лежал в полыхающем каменном мешке. Ожоги и ссадины не давали повернуться.
Из-под потолка тихо позвали:
— Миша!.. Ты жив? — глухо донеслось из-за стены. — Смотри, чтоб камень не упал.
Под потолком задвигалась, выползая наружу, половина кирпича. Девятаев осторожно принял ее. В проеме показалась рука, в ней два куска хлеба.
— Подкрепись малость. Все стоят твердо. Наша возьмет. Держись!
— Кто ты?
— Иль не узнал? Лешка-стрелок.
Он
Лешка исчез, как и появился, незаметно. Кирпич Михаил вставил на место. То ли от хлеба, то ли от поддержки друзей ему стало легче.
На очередном допросе комендант криво улыбнулся:
— Ну, твоя карта бита. Веревочка вейся — конец будет. Не хотел делать хорошо, будет плохо. Очень плохо. Мы нашли всех, кто копал. Кравцов, Китаев, Цоун — все сказали, честно раскаялись. Мы их помилуем. А один уже помилован. Сейчас узнаешь.
«Кто? — подумал Девятаев. — Что за птица? Таких в блоке, кажется, не было. А, может, тот самый предатель?»
— Отвернись к стене, не шевелись, только слушай, — двое солдат встали рядом.
Кого-то ввели. Переводчик повторял вопросы коменданта. Китаев — Михаил узнал его по голосу — все отрицал.
— Но вчера же вы говорили правду…
— Переведи этому лагерьфюреру: пусть провокацией не занимается. Это не делает чести даже фашисту.
Была такая же «очная ставка» с Кравцовым.
— Вы что, белены объелись? — коротко отрезал Сергей. — Я только один раз ошибся, когда из горящей машины прыгал.
Девятаеву все было понятно.
Еще ввели Цоуна:
— Он прорезал подполье? Вы хотели сказать о нем?
— Миша! — Аркадия душили слезы. — Что они напраслину возводят?
«Помилованного» не привели.
Девятаев повернулся. Ему было приятно, наступило облегчение. Тихо, чтоб не услышал комендант, про себя пробормотал:
— Кишка у вас тонка.
Но старательный переводчик повторил фразу по-немецки.
Девятаева выволокли в другую комнату, бросили на топчан лицом вниз. Один немец зажал железными ручищами голову, второй сел на ноги. А двое других дали полный ход размоченным розгам.
В карцере очнулся от студеной воды. Она струей лилась в рот, обмывала лицо и шею. Подумав, что это бред, открыл глаза. Над ним присел на корточках солдат в немецкой форме, с морщинистым лицом. Из жестяного чайника он лил воду на пересохшие губы Михаила.
— Пить, пить. Смойтрить, — он вышел, вновь наполнил чайник и поставил его в печку — теперь она не топилась. — Клеб — тама, — еще раз показал на печку. Уходя, добавил: — Камрад, гут.
Ночью дверь в карцер с шумом распахнулась. В темноте кто-то брякнулся рядом с Девятаевым и застонал. На двери прогремел замок. Стих топот кованых сапог. В волчок осторожный голос старого солдата: