Сотник

Вязовский Алексей

— Готов? — крикнул Азмуддин, невозмутимый как капля воды.

Кивнул ему в ответ и посмотрел вокруг.

Сюр! Такого зала для спарринга у меня еще не было: отвесные скалы, мглистое ущелье, вьющаяся в воздухе пыль, поднятая переминавшимися с ноги на ногу горцами и моими казаками — и те, и другие увешаны смертоносным железом, — лошади и верблюды, выстроенные в цепочку под присмотром коневодов и лаучей. Для полноты картина разве что не хватало орущих ишаков…

Я сделал шаг навстречу сопернику. Он затеял традиционную игру в хождение по кругу, но меня это не устраивало.

Стремительное сближение, прыжок, вертушка — бац! Моя нога врезалась в его голову, и парень неловко повалился набок, наверное, решив, что его лягнула лошадь.

Мне была знакома афганская борьба «пахлавани» — она полностью соответствовала духу афганцев и, в особенности, горцев. К черту правила, главное — эффективность! Подсечки, удушение, броски через бедро — этакая смесь дзюдо с вольной борьбой. Позволено почти все — хоть голову оторви! Вывод? Только мгновенная атака ногой — с этим приемом афганцы не знакомы, можно сходу ошеломить или наглухо вырубить. Я вполне сносно успел растянуться за время похода в почти ежедневных тренировках. Имея в качестве мальчика для битья такого дылду, как Назар, сумел неплохо поставить удар.

— Ох и врезал! — разразились казаки восторженным воплем.

Горцы расстроено переговаривались. Мой противник сделал неловкую попытку приподняться, его руки подломились, и он упал лицом в дорожную пыль.

— Ему нужно несколько дней полежать в прохладном тенистом месте, — оповестил я ходжу, хранившему, к моему уважению к нему, каменный покер-фейс. Сфинкс, а не человек!

Надел черкеску, перепоясался поясом с камой и присел рядом с ним на корточки.

— Ты быстрый, как бенгальский тигр, — бесстрастно заметил Азмуддин, умело скрывая переполнявшие его чувства. — Ногами бить не договаривались!

— Ты сам не оговорил правила, — пожал плечами я.

— Столь же ты искусен с железом?

Это был новый вызов — где-то на грани фола. Обнажим оружие, и кто знает, чем все закончится? Я посмотрел на его бойцов, на их простоватые на вид клинки-кхайберы. Не изящные клинки-бухарки, но вдоводелы в умелых руках. Уж я-то знал!

— Выбери бойца, — последовал мной скупой ответ, в то время как пальцы освобождали подкинжальный ножик моей камы.

— Бабрак! — выкрикнул ходжа.

Высокий, с шрамом через все лицо воин кивнул, сделал шаг вперед, обнажая слегка искривленную полоску острозаточенной стали и… захрипел, схватился за горло. В нем уже торчал брошенный мною нож.

— Зачем?! — взвился Азмуддин. — Уговора убивать не было!

Афганцы вытащили оружие, казаки тоже. Сейчас начнется резня? Или нет?

— От дырки в горле еще никто не умирал, — ответил я, вставая в полный рост.

Я подошел к несчастному горцу. Достал из сумочки на боку шелковую ленту и пучок корпии. Прижал ее к ране, наложил повязку., как только вытащил нож.

— Пару дней покашляет, потом пойдет на поправку, — объявил я обомлевшей патентованной компании горлорезов. — Я кидал мимо кровяной жилы.

— Ты тигр, и когти твои подобны молниям! — объявил всем собравшимся восхищенный ходжа. — Добро пожаловать в наш кишлак! Будь моим гостем.

Никто из горцев не проронил и слова возражения.

(1)

Панхва — деревянная рама с натянутой на нее тканью. Подвешенная к потолку и приводимая в движение слугой-панхвалом, она выполняла функцию вентилятора.

(2) Пьер Кюилье-Перрон — французский наемник, командовал большими силами маратхских княжеств. Мы еще с ним встретимся.

(3) Малик — глава рода или родовой общины в Афганистане.

Глава 14

За старой крепостью, усталые башни которой, наверное, помнил еще жестокого Тимура или поэтичного Бабура, скрывалась тропа, ведущая в уютную долину. Каждый ее метр был заботливо обихожен, колосилась золотистая пшеница, ореховые и абрикосовые деревья служили символом достатка и миролюбия. Я закатил удивленно глаза — малик меня понял.

— Нам не хватает еды, барс, — грустно пояснил мне Азмуддин. — Племя растет, доходы падают. Мы зависим от караванов, но их все меньше и меньше. Горцы не от хорошей жизни выходят на разбойную тропу.

Мой отряд двинулся дальше, мы договорились встретиться у бамианских гигантских идолов. Несмотря на все возражения подчиненных, я принял приглашение ходжи. Откуда моим бойцам знать, что в афганских горах, на южном склоне Гиндукуша, гость является священной фигурой, его жизнь равна жизни всего кишлака, его принимающего? Как высоко оценил Азмуддин мое знание нюансов горской жизни, так и я многое понимал в мировоззрении салангов, — мне в помощь мое послезнание. Правда, сам ходжа называл свой народ гизарейцами — прозвание, канувшее вглубь веков. Насколько я помнил, мы называли горцев просто моджахедами, душманами, а приходившим на перевалы из Панджшера — «гостями».

Аул, кишлак — как хочешь назови это горное селение — мог бы поспорить по части маскировки с рекомендациями по устройству лагеря для сил специального назначения. В этом мире еще не изобрели вертолетов, но эти худощавые парни с лицами деревенщины могли бы читать курсы об устройстве полевых укрытий в моей алма-матер, в Краснознаменном институте имени Андропова.

— Впечатлен вашим селением, малик-ходжа, — без тени неискренности признался я, поедая мелкие афганские шашлычки и теплую пшеничную лепешку.

— Мы ждали тебя, барс-юзбаши, твой отряд, — удивил меня Азмуддин. — Проезжал по тропе один кундузец, плохо о вас говорил. Но я вижу, что ты берешь пищу только правой рукой, и еще тьму мелочей замечаю — ты не чужак в наших горах.

— Полагаю, имя этого человека Медраим-Ага?

— Ты прав, чужеземец. Это был именно он. Много золота обещал, кричал, что придут кафиры. И вот я вижу человека, знакомого с нашими обычаями. Как мне понять эту головоломку?

В «дворце»-хижине главбандоса, сложенной из здоровенных камней, было нестерпимо жарко. Призванные хранить прохладу массивные камни отступили перед летним зноем, и теперь скорее нас изнуряли, чем защищали. Но я мужественно терпел, заметив, что и ходжа чувствовал себя не в своей тарелке — идеальное время, чтобы настоять на своем.