Соседка
Шрифт:
Они приехали в Лозанну и остановились в небольшом отеле. Когда они проезжали по улицам и потом свернули к отелю, все еще шел дождь.
Портье с медными ключами на цепочке, продетой в петлицу, лифт, ковры на полу, кафельный душ с блестящими кранами и огромным зеркалом, металлическая кровать в комфортабельной спальне — все это после жизни в горах показалось им большой роскошью. Окна номера выходили в мокрый сад, обнесенный стеной с железной решеткой сверху. На другой стороне круто спускающейся улицы помещался другой отель, с такой же стеной и решеткой. Бернар стоял у окна
Матильда зажгла свет и стала раскладывать вещи. Их было немного, но ей хотелось устроиться и здесь как можно лучше. Иногда на нее находило вдохновение, и она становилась неплохой хозяйкой. Бернару тогда не хватило совсем немного времени, чтобы оценить это по-настоящему. Он просто все время не успевал как следует разглядеть Матильду. Даже тогда, в горах, их жизнь больше напоминала очень длинное любовное свидание, и он просто не успел заметить — хорошая Матильда хозяйка или не очень, и как она готовит, и как управляется, например, с пылесосом, и как ведет себя с другими людьми. Остроумна ли она, просто ли умна, хорош ли у нее вкус и в каком стиле она предпочитает одеваться. Умеет ли тратить деньги, умеет ли делать покупки или воспитывать детей — все это осталось для Бернара за той гранью, куда мужчина способен заглянуть, лишь когда страсть уступает место другому, более спокойному чувству. Бернар же не обладал ни необходимым для этого опытом, ни хладнокровием.
Он взял стакан оранжада, лег на кровать и взял газету, которую купил на вокзале. У него оставалась странная для него самого привычка к газете, которую он вечно старательно прочитывал, ничего при этом не запоминая и безо всякого удовольствия. Потому что газету после обеда всегда читал отец. А до него дед и прадед. То были трудные времена — войны, депрессии, экономические кризисы — и люди действительно боялись пропустить что-нибудь важное. К чему газета ему, Бернару, он и сам бы не взялся объяснить. Привычка.
Он пил оранжад и читал, а Матильда раскладывала вещи и обустраивалась в комнате.
— Знаешь, я хочу, чтобы наша с тобой комната была на что-нибудь похожа. На что-нибудь, где было бы хорошо и уютно.
— На что? — спросил Бернар.
— На наш с тобой будущий дом.
— В том смысле, что у нас предполагается дом? Поставь тогда в углу пару бейсбольных бит. Отличная вещь для выяснения отношений.
— Заткнись, пожалуйста.
— Ну вот, вечно так. Повтори еще разок.
— Заткнись.
— Но как осторожно сказано! Будто я в самом деле готов обидеться. Знаешь, здесь у меня даже нрав исправился. Вроде я, и вроде не совсем. Такой ручной — ручной.
— И вовсе я тебя не боюсь!
— Ну, тогда иди сюда, ко мне.
— Ладно. — Она подошла и села на край кровати. Я знаю, что успела тебе наскучить, милый. В конце концов этим когда-нибудь должно было все кончиться. Но я знаю, ты сам не скажешь. Может быть, ты этого еще и не знаешь, но только мне все видно. Наверное, скоро мы расстанемся.
— Не говори глупости! Ты красивая и ты очень хорошая.
— Конечно, красивая. Но у меня скверный характер, масса амбиций, несбывшиеся надежды и невысказанные желания.
— Неправда, ты мне чертовски нравишься.
— Ты просто упрям. И до последнего не хочешь признаваться даже себе. Хорошо, если бы оказалось так, как ты говоришь…
За окном было мокро и неуютно, и выходить куда бы то ни было отчаянно не хотелось.
— Может быть, сказать, чтобы обед подали прямо сюда? — спросила Матильда.
— Отличная идея.
— Тогда мы совсем не будем выходить сегодня, ладно?
— И поиграем, — добавил Бернар.
— И выпьем вина. Ничего страшного, если мы посидим здесь и устроим маленький праздник. Может быть, тут найдется белое капри?
— Наверное, найдется, — сказал Бернар. В таком отеле всегда бывают итальянские вина.
Кельнер постучал в дверь. Он принес виски в стакане со льдом и на том же подносе маленькую бутылочку содовой.
— Спасибо, — сказал Бернар. — Поставьте здесь. Будьте добры, принесите сюда обед на две персоны и две бутылки сухого белого капри во льду.
— Прикажете на первое — суп?
— Да, пожалуйста.
— Слушаю, месье.
Он вышел и затворил двери. Бернар вернулся к своей газете, в которой его ровным счетом ничего не интересовало и которая, как всякая привычка, была куда долговечнее любых увлечений.
Надо было сказать, чтобы не клали лед в виски. Могли бы принести его отдельно. Тогда видно, сколько в стакане виски и оно не окажется слишком слабым, когда дольешь содовой. Надо будет сказать в следующий раз.
Вообще, виски — хорошая вещь. Правда, иной раз потом можно потерять голову, как с Бернаром уже не однажды случалось, но в конце концов можно и не терять. Можно постараться оставаться с Матильдой таким же ласковым и нежным, как теперь, не устраивать бедняжке шумных и нелепых сцен, не хлопать дверью по каждому поводу и вовсе без повода и, наконец, жениться на ней по всем правилам, как прилично французу и христианину, хотя на это теперь никто не смотрит. Конечно, немедленно возникнут проблемы. Например — придется бросить учебу. Он ее и так уже, можно считать, почти бросил, и чем ему аукнутся его бесконечные отлучки — трудно даже предположить. Можно вылететь из школы навигации и тогда прощай мечта о море. Кроме того, женитьба — это сразу дети, пеленки, недостаток денег, бессонные ночи. И может быть, Мат права, и он правда становится к ней безразличен? По крайней мере, менее ревнив. По мнению Бернара, во всяком случае того, прошлого Бернара, это явный признак охлаждения.
Да, виски — хорошая вещь. Одно из самых приятных явлений в жизни. Иногда только мысли лезут какие-то не такие, и многое видится совсем в другом свете.
— О чем ты думаешь, милый?
— О виски.
— Только о виски? У тебя странное лицо.
— Да, только. И не придирайся к моему лицу. Еще я думаю, что мне пора в Париж. Если хочешь, оставайся. Но мне пора, у меня масса дел, и их за меня делать никто не будет.
— Ладно, — сказала Матильда. — Ты всегда волен поступать, как считаешь нужным.