Сон войны
Шрифт:
– Жалко, - кивал я и опять отпихивал.
– И мне жалко. Давай, Петрович. За Хляву. Надо, пойми!
И он почти силой влил в меня полстакана спирта.
– А теперь спи, Петрович!
– приказал он, когда я, давясь Икотой, запил спирт стаканом чего-то сладкого, теплого, препротивного.
– Крепко спи, повторил он.
– Надо, Петрович...
Но я еще долго не мог уснуть, икая и пытаясь вникнуть в смысл его беседы с Танечкой - что-то про дурдома, которые не лучше и не хуже один другого, а просто разные, но свой дурдом роднее... А Олега все не было и не предвиделось,
Было темно, стучали колеса, храпел Сима. Танечка всхлипывала во сне. Я вытянул руку к окну и ощутил пальцами стекло. Значит, окно было не зашторено. За окном была наконец-то ночь, и мы наконец-то куда-то ехали...
В следующий раз я проснулся при свете дня. Поезд стоял. Через оконное стекло проникали высокое солнце и станционные шумы. Кое-как я встал и выглянул в окно... Мы стояли на втором или на третьем пути: какой-то состав загораживал от нас станцию. В просвете между вагонами мне была видна часть вокзального фронтона с буквами "ИРЮК" - Бирюково, надо полагать. Слава Богу. Я почти что дома. Скоро пересадка в Тайге, и еще три часа от Тайги... Надо привести себя в порядок - и побыстрее.
С треском откатилась дверь, и Сима, пыхтя, втащил в купе ящик... бренди, а Танечка внесла свою болоньевую сумку. Полную. Олега с ними не было.
Я сел.
– Проснулся, Петрович?
– спросил Сима и осторожно поставил ящик под стол. Ящик был полон, поверх него лежали еще три бутылки. (С ума сойти. Откуда столько денег?)
Танечка опустила сумку на пол и села в свой угол. Глаза у нее были красные, лицо какое-то усталое, всему покорное, а блузка опять расстегнута. Перехватив мой взгляд, Танечка повела плечом, но застегивать блузку не стала.
Сима упал на полку рядом со мной, обтер потное лицо рукавом свитера, потянулся к ящику.
– Танюха, давай закусь!
– Может, не надо?
– спросила Танечка.
– Глупость какая-то.
– Танюха, я тебе уже объяснял: это единственный способ! Молодой меня не слушал - и где теперь молодой? Где лысый с пацаном?..
– Мальчик в поезде, - возразила Танечка.
– В пятом купе, у Ядвиги Остаповны. Едет, хотя и не пьет...
– Он пацан, ему еще ни один дурдом не родной! Вот вырастет и определится - как папаня его определился... Ты на него, Петрович, не смотри, а наливай и пей. Тебе надо. Для поправки... Мы тоже сначала поправимся, а потом все вместе начнем квасить по-настоящему. До опупения.
– Поправиться надо...
– проговорил я (сипло, как Сима давеча), - но квасить я не буду. Мне в Тайге выходить.
– В какой?
– спросил Сима, садясь и дуя в стаканы.
– Станция так называется - Тайга, - пояснил я.
– Это я просек. На какой станции Тайге ты выходишь? Или тебе это похрен? Извини, Танюха.
– Он еще не знает, - сказала Танечка.
– И не поверит, пока сам не увидит.
– Что я должен увидеть?
– Мне опять стало нехорошо.
– Чему поверить? И... где Олег?
Они молчали.
Я снова сунулся к окну.
– Это Бирюкове, - сказал я не очень уверенно.
– Или нет?
– Бирюкове, Бирюкове, - ответил Сима.
– Давай закусь, Танюха. Поправимся, и пусть Петрович погуляет. Недолго.
– Гончие псы...
– выговорил я, как выругался, и сел.
– Во-во, - согласился Сима и расплескал на два пальца по стаканам. Начинаешь сечь, Петрович.
В Танечкиной сумке были вареные яйца и черствый хлеб. Я точно знал, что они в меня не полезут, но после бренди - полезли...
А потом я пошел гулять. Ненадолго.
Бирюкове было как Бирюкове, только памятник Ленину снова стоял на своем месте. И кумачовых лозунгов на фасадах не убавилось, а, наоборот, прибавилось. Тексты были обычные, хотя и забытые, но среди них такой: "Руки прочь от Советского Афганистана!". Гм.
Бренди продавался в киоске на перроне, и бутылка стоила семь рублей тридцать две копейки. Вареные яйца по тринадцать копеек и хлеб (больше ничего) были в другом киоске, рядом. К обоим киоскам толпились очереди. В обеих очередях было много знакомых лиц: все те, надо полагать, у кого нашлись доперестроечные трешки (пятерки, рубли, десятки - словом, мелочь).
Возле киоска "Союзпечати" я задержался подольше, всматриваясь в даты. Год, месяц, число - все совпадало... Правда, несколько дней мы проторчали у столба N_214, значит, сегодня должно быть не 21 октября, а, как минимум, 25. Но на вокзалах газеты случаются и недельной давности... Газеты, как и кумачовые лозунги, тоже были почти забытые. На самом виду лежали "Правда", "Советская Сибирь" и "Луч коммунизма" (последняя - орган Бирюковского ГК КПСС). Соответственно три копейки, две и одна. У меня копеек не было. Ни одной. Давно.
Журналы тоже были еще те - лишь один незнакомый: "Советский Афганистан", общественно-политическое и художественное издание ЦК КПАф. 30 копеек. Я пошарил по карманам. Ни единой трешки не завалялось, я все отдал Симе.
Тогда я пошел на хитрость и спросил киоскершу: можно ли сначала полистать журнал, а то вдруг скучный? Оказалось, что можно. Из осторожности я сначала попросил "Иностранную литературу". Она-таки была скучна, и ничего в ней не было, кроме двух романов с продолжением (один с сербского, другой с хинди) да какой-то казенной литературной ругани. Ругали Рушди и Лема (почему-то в одной статье) и между делом срывали покровы с леди Тетчер. Вернув "Иностранку", я осмелился попросить "Советский Афганистан" и в содержании сразу набрел на известное имя: Евг.Евтушенко. "Полтергейст". Поэма. Стр.47.
Я открыл сорок седьмую страницу.
Поэма была о том, как из Афганистана изгоняли "духов", но главным образом о трагической (потому что взаимной) любви советского солдата к сестре моджахеда. Помнится, кто-то уже писал что-то похожее... Правда, у Вильяма не было концовки с таким двойственным - если вчитаться - смыслом, но ведь и под асфальтовый каток Вильям не попадал, не было в средневековой Англии асфальтовых катков...
Сима прав, подумал я, закрывая журнал. Это не наш дурдом. У нас веселее.