Сон льва
Шрифт:
— А ты не боишься упасть?
— Конечно, боюсь.
— Но тогда зачем ты это делаешь? — Максим раздраженно хватает девочку за руку.
Она, наконец, смотрит на него. Сердито. Вырывает руку. Со злостью. И начинает все сначала.
— Потому что мне нравится, — говорит она.
Гала, заметив, что Максим не спит, придвигается к нему в их большой кровати и берет его за руку.
— Тирули, тирула, — напевают они, пока не засыпают, — Питипо, питипа.
— Один вздох — и красоты больше нет. Остальное — либо воспоминание, либо повторение.
Взгляд Сангалло блуждает по волосам Максима с невысказанной надеждой.
— Самое большее — один вздох, и то, если нам
В третий раз за несколько недель виконт тащит юношу показывать ему Рим. И в третий раз он дает Максиму тот же черный плащ. Он набрасывает плащ Максиму на плечи, почти не глядя, словно сам сосредоточен на множестве других мелочей: старой карте, серебряном фруктовом ножике, пакете мандаринов, чтобы в машине стоял их аромат, две хрустящих булочки с мортаделлой. [82] Кажется, все это для Сангалло гораздо важнее черного плаща.
82
Мортаделла — сорт вареной колбасы.
Этот плащ — особенная вещь: блестящий, как будто из клеенки. Материал кажется грубым и жестким, как армейский, но на самом деле очень легкий и совершенно не стесняет движений, так что забываешь, что он на тебе надет. Очень изящного покроя. Благодаря ватным накладкам плечи кажутся еще шире, а бедра уже, чем в действительности. От талии вниз идут широкие полы плаща, такие длинные, что даже Максиму они доходят до икр.
— Для игры в переодевание сегодня слишком жарко, — говорит Максим резко.
Пожилой режиссер раздражает его, Максим не понимает, почему.
Когда Сангалло впервые бросил Максиму этот плащ, тот остался неловко стоять с ним в руках. Это было в начале ноября. Вполне мог пойти дождь, но только полный идиот станет одеваться как старый морской волк, когда дует всего лишь понентино. [83]
Сангалло не заметил его колебаний и даже, казалось, совсем забыл о плаще, пока не была подана машина и они не зашли в лифт.
— Надень его.
83
Понентино — западный вечерний бриз в Риме, приносящий прохладу.
— Может быть, потом, если пойдет дождь.
— В конечном счете, человек должен попробовать все.
— К счастью, у нас еще вся жизнь впереди.
— Ну, давай же, — продолжал настаивать Сангалло, — чисто ради научного интереса.
В глазах у пожилого режиссера была такая печальная улыбка, что Максим не решился отказаться. Едва он продел руки в рукава, как лицо Сангалло просветлело, словно у ребенка, получившего награду.
— Нижнюю пуговицу застегни, — добавил Сангалло. — Пояс свободненько и немного подними воротник.
В тот день он больше не интересовался плащом, но через неделю, перед второй их экскурсией по Риму, опять протянул его Максиму и тут же погрузился в поиски какого-то абзаца в монографии о Пьяццетте — они собирались в тот день пойти посмотреть его «Юдифь». [84] В этот раз Максим надел плащ безропотно. Плащ был легким. Если Максиму это не трудно, то отчего не сделать приятное старику?
Сегодня Максим надел плащ не задумываясь. Но из — за того, что виконт снова оседлал своего конька, Максим передумывает.
84
«Юдифь и Олоферн» — картина Д. Б. Пьяццетты.
— Как можно наслаждаться тем, что всегда существует? — вопрошает Сангалло. —
Максим с силой бросает плащ в угол. Середина декабря, на улице все еще двадцать градусов тепла.
Раз все так мимолетно, — говорит Максим, — тогда и блеск этой вещи не вечен, — и к своему большому удивлению слышит, что это прозвучало совершенно несправедливо.
— Скука очень похожа на красоту, — говорит Сангалло невозмутимо. — Скука — это то, что остается, когда прекрасное сажают в клетку.
Дни, когда Сангалло показывает Максиму Рим, напоминают сумасшедшие экспедиции. Они несутся с бешеной скоростью по улицам, как первооткрыватели на плоту по стремнине неизведанной реки. Часами бродят по старинным площадям и античным форумам, следуя непонятному плану, который они по вдохновению легко нарушают.
В любой момент виконт может изменить курс. Открывая дверцу на ходу, Сангалло велит шоферу остановиться. Не успевает машина затормозить, как он, с его громоздкой фигурой, уже бежит по переулку или через ворота, словно страшно спешит, шаркая по мостовой своими огромными ботинками. Когда Максим догоняет Сангалло, тот уже находится в церкви или посреди руин перед фреской или мраморной скульптурой и показывает пальцем на ту деталь, которая его особенно трогает. Обычно он что-то при этом рассказывает или читает наизусть: стихи или отрывок из искусствоведческой статьи, погружается в воспоминания юности, иногда изображает сценку Чарли Чаплина с чаплинской мимикой и походкой. В прошлый раз режиссера так растрогало освещение на одном из забытых полотен Караваджо в церкви Санта Мария дель Пополо, что его глаза наполнились слезами.
— There, — сказал он, изображая Оливера Харди [85] и, как он, нервно теребя галстук, — that’s another fine mess you’ve gotten me into! [86]
— Этого фавна, — Сангалло показывает на скульптуру Праксителя, — зовут Момо.
— Момо?
— Фавн Момо. Мой друг с детских лет.
Это был третий зал, в котором Сангалло позволил Максиму остановиться, после того как они пробежали через все Ватиканские музеи.
_ Я познакомился с ним в доме подруги моей матери в Бергамо. Он стоял на лестнице наверху. Летом мы приезжали туда отдохнуть на озере. И когда я вечером шел в свою комнату, Момо всегда поджидал меня наверху на прохладных мраморных ступенях — мускулистая грудь, мощные руки, которые подносят ко рту маленькую флейту. Видишь, как он дышит? Грудная клетка расширяется. Он может заиграть в любой момент.
85
Оливер Харди (1892–1957) — американский актер комического амплуа впохи немого кино.
86
«Вот еще одна офигенная вещь, и все из-за тебя» (англ.) — слова героя одного из фильмов с участие Оливера Харди.
Старик кладет руку на каменную диафрагму фавна. Охранник видит это, но ему и в голову не приходит ничего сказать. Виконта знают все смотрители музея.
— Однажды я увидел рыбака. Он стоял по пояс в озере, выбирая одну из своих сетей. «Момо!» — крикнул я ему. Так он был похож на мою любимую скульптуру. Я представил себе шерсть у него на ногах под водой и раздвоенные копыта, как у козла. Я тогда залез в воду. Мне было двенадцать лет.
«Для других людей Рим — это город, — думает Максим, — а для пожилого режиссера — гигантский чердак, полный игрушек из детства». Тем временем Сангалло уже бежит дальше. Перешагивает через веревку, преграждающую проход публике. Максим догоняет его, обежав вокруг всего музея по внешней галерее.