Сон льва
Шрифт:
Можно ли их назвать любовниками? Многие задавали этот вопрос, но их любопытство никогда не было удовлетворено. Даже я ничего об этом не знаю, а я ведь общался с ними достаточно тесно. Доверие и отстутствие стыдливости может быть в равной степени свидетельством как близости, так и равнодушия. Кто может постичь любовные перипетии другого? Кто понимает хоть что-то из своих? В песенке на диалекте Трастевере говорится об этом так:
Ах, Фанфулла, ну ее, правду, в болото! Догадки из Коэли [77] в Борго [78]77
Скала-Коэли (итал. Scala Coeli) — коммуна в Италии, в регионе Калабрия.
78
Борго — район в Риме.
Они целовались, много и, главное, подолгу. Обнимались на всех дискотеках и в парках Амстердама. Летними вечерами катались, сцепившись под кустами перед домом родителей Галы и на поле, где стоял цирк, когда Гала была маленькой. Нет ни одного местечка на их телах, которого бы за эти годы не коснулись губы другого. Но это ли делает мужчину и женщину любовниками?
Во время болезни или после пьянки один убирал за другим рвоту без малейшего отвращения, а потом забирался в испачканную постель, чтобы остаток ночи вытирать другому лихорадочный пот со лба и груди. Но чтобы они ни делали в этой постели, убежденные, что держат в объятиях самое дорогое, что у них есть, сексом они не занимались.
Вместо этого они шли гораздо дальше. Описывали друг другу интимные оттенки своих чувств. Как они занимались любовью с другими или хотели бы заниматься, что они при этом чувствовали и как они могли помочь друг другу разжигать новые страсти. В этом, казалось, один старался перещеголять другого, одновременно поглаживая обнаженную спину своего любимого. От каждого слова и каждой слезы, которыми они делились, они становились и ближе друг к другу, и дальше друг от друга. Пока они выслушивали трепетные признания другого, сердце таяло, а потом, в мгновение обостренной ранимости, вдруг сжималось, как будто из каждого откровения на свежую ссадину капала кислота.
Но ведь именно этим и занимаются любовники?
Но то, что им хотелось бы сказать, они не говорили никогда. И не ожидали услышать, потому что каждый так хорошо знал мысли другого, что сам заполнял неизбежные лакуны. Лучше соединиться языками в поцелуе, чем говорить о том, что понятно и без слов. Так и получилось, что за все эти годы они ни словом не обмолвились о любви друг к другу, но при настоящей большой любви это и не нужно. Желание надежней исполнения. Если это не любовники…
Ах, Фанфулла, ну ее, правду, в болото, Надежда дарует нам силы для жизни, Владеть безраздельно желает лишь Смерть.С другой стороны, они оставались актерами. Так что, возможно, они играли друг перед другом роли, в которые сами потом поверили.
Гала приходит в себя на железной кровати в огромном сводчатом зале госпиталя Фатебенефрателли. Максиму не удалось прогнать санитаров, которым в панике позвонил Фульвани. Они привязали Галу к носилкам и увезли в старинную больницу на острове Тиберина, чтобы сделать анализ крови и энцефалограмму.
Первое, что Гала видит, — это деревянная конструкция нефа шестнадцатого века. Над темными балками покачиваются волны
— Мне нужно ощущать вокруг себя жизнь, — говорит она.
И голландцы в обнимку покидают остров, уходя из сияния прожекторов во тьму ночи.
— Знаешь, я точно не помню, — говорит Гала, потягивая самбуку. [79]
Максим пытается понять, действительно ли Гала забыла, что произошло между ней и Фульвани. После приступов у нее из памяти выпадают целые куски. Но он в данном случае сомневается. Гала избегает смотреть ему в глаза. Вполне может оказаться, что она просто не хочет рассказывать.
79
Самбука — итальянский ликер.
В глубине кафе, единственном на Трастевере, где так поздно еще можно перекусить, после полуночи зажглись огни на маленьком подиуме. На него поднимается молодая женщина. Очень полная. Взбирается с трудом. Позади нее встают два музыканта — пожилой аккордеонист и маленького роста юноша с тубой.
Гала берет Максима за руку и пожимает плечами.
— Может быть, вспомню, а может, и нет.
Женщина встает, подбоченившись, и начинает петь. На местном диалекте, так что Гала с Максимом не понимают ни слова.
— Разве ж можно всем подряд показывать такие слайды? — спрашивает Максим через некоторое время.
Ты мне всегда говорил, что мне нечего их стыдиться. Да› нечего. Но всему свое время и свое место.
Певицу сменяет пожилая супружеская пара. Женщина в костюме, украшенном страусиными перьями. Мужчина сбрасывает накидку, под ней — трико из золотой парчи. Время от времени женщина что-то кричит, и жилистое тело мужчины принимает ту или иную позу. Удерживает ее несколько секунд, сильно сосредоточившись, словно это требует сверхчеловеческого напряжения. Затем расслабляет мышцы, подпрыгивает и восклицает:
— Опа!
Он изображает «дискобола», «похитителя сабинянок» и нечто вроде «умирающего галла».
После этого веселье быстро заканчивается. Максим, еще ухмыляясь, смотрит на Галу. Она плачет.
— Я сделала это ради тебя, — говорит она, — позировала обнаженной на этих фотографиях. Ради чего еще?
Они следят за движениями мужчины в золотом трико.
— Как тебе такое пришло в голову? — говорит Максим, не глядя на Галу. — Если ты это делаешь, то это твой выбор. Порой очень странный.
— Сумасшедший, — соглашается она совершенно серьезно. — Совсем чокнутый! — Словно подводя итог всей жизни, вынося окончательный приговор, добавляет: — Мы с тобой оба чокнутые!
— Ты делаешь то, на что никто другой не осмелится. А ты делаешь это запросто. И я смотрю на тебя и думаю: «Боже, как я ее люблю, эту сумасшедшую».
Максим чуть не плачет. Так его растрогала мысль, что можно делать совсем не то, что от тебя ждут.
— Ты очень хотел поехать со мной в Рим, — говорит Гала холодно. — Эти фотки дали нам такую возможность. Я всегда считала их нашими билетами. Сегодня я снова пустила их в ход, потому что думала, что они нам помогут.