Солнечная ртуть

Атэр Александра

За решёткой менять облик он не мог. Драконья туша просто-напросто не помещалась в клетке — достаточно просторной, чтобы там уместились стол, кровать и можно было сделать три небольших шага вдоль железных прутьев, и полтора — по периметру стен. По меркам местных преступников, его содержали как принца. Где-то на нижних уровнях подземелий скрывались камеры поистине ужасные. А также некоторые предметы, к которым прибегали палачи. Считалось, что их давно не используют, но Эрид в это не верил. Он нередко замирал, прислушиваясь и готовясь вот-вот услышать нечеловеческие крики и вой. Но он не слышал ничего, кроме ветра и разнузданных

воплей тех, кто находился в соседних камерах.

Арестантов было не так много, и всех их собрали в другом помещении. Были ли там одиночные, как у него, клетки, Эрид не знал, но слышал о тесноте и беспорядке, среди которых приходилось жить его «коллегам». До него доносилась отборная ругань и хоровое пение, а иногда — крамола, направленная на правительство в целом и её величество в частности. Нельзя сказать, что Железную королеву народ любил меньше, чем предыдущих правителей. Но воры, убийцы и насильники не любят никого. Доставалось также и драконам. «Крылатые гадины» — сначала их величали вполне литературным термином. Но потом появился этот жирный пьяница с ружьём на перевес, представился комендантом и сходу окрестил Эрида змеиным отродьем, что не укрылось от тонкого слуха заключённых. Такое определение пришлось им по вкусу и вязалось со здешним колоритом как нельзя лучше.

— Заткните пасти! — цыкали стражники, когда комендант уходил. — Скоро он отсюда выйдет, и рано или поздно его торит станет вашей королевой.

— А … мы эту … королеву! Мы и так сдохнем здесь! Не сегодня, так через пять лет.

Эрид рычал, и перепуганные стражники с удвоенной силой призывали к порядку. Они знали, что на самом деле оборотню вполне по силам разломать решётку, выбить камни. Достаточно всего лишь сменить облик, а если хорошенько разозлиться — хватит и голых рук. Единственное, что удерживает дракона на коротком поводке — слово, данное им своему монарху. Это понимали и арестанты, но не могли унять свои злые языки без внушений охраны и волны ненависти, которая исходила от Эрида. Через стены она достигала их чёрствых сердец и велела заткнуться по-хорошему.

Не так давно дворцовая темница использовалась лишь для знати. Но после пожара один из столичных бастионов сгорел дотла, а уцелевших заключённых требовалось куда-то пристроить. Когда Эрид «гостил» здесь в первый раз, единственным его товарищем по несчастью был мелкий дворянин, попавший сюда из-за долгов. Они жили душа в душу, не видя и не слыша друг друга. Теперь перемены в подземельях казались одним из пунктов наказания.

Что случилось с тем дворянином, Эрид не знал — возможно, родные внесли за него солидный залог. Как просто решались проблемы людей: достаточно всего лишь заплатить. Эрид мог сыпать золотом, но всё равно он оказался здесь.

В первую неделю или две он держался без особого труда. Хотя уже тогда теснота и полумрак давили на него — существо, созданное для неба, скорости и свободы. Кормили хорошо, но скудно, во всяком случае по меркам дракона. Монстрам требуется большее количество пищи, чем простым людям, в каком бы обличии они не пребывали. Так что он голодал и изнывал от праздности и злости. Кроме того, в любой момент могла прийти она — боль. От ломоты в оставшихся без дела руках и ногах, до знакомых лезвий в плечах. Эта машина запускалась мгновенно, начиная с головы — сначала наваливалась тяжесть и тьма, предвещая обморок. А потом приходило это.

Эрид

сам себе казался сломанной игрушкой. Агата, после падения с крыши, выглядела разбившейся фарфоровой куклой, которую можно склеить и снова заставить улыбаться. Но в случае оборотня уместнее вспомнить автоматона. В голове гудело и щёлкало, а в плечах шестерёнки ржавели, вырывались наружу, рвали мышцы и перемалывали их как фарш. Они наматывали капилляры, натягивали жилы. Эрид падал на пол и не мог сдержать крика, больше похожего на рёв раненого медведя. Он из последних сил тянулся к спине, к лопаткам, проверяя, не лопнула ли там кожа и тем самым причинял себе ещё больше страданий. Если бы от него требовалось подписать ложное признание, оклеветать кого-нибудь — казалось, он всё сделает! Лишь бы только это прекратилось.

В соседнем помещении смолкали разговоры и богохульные песни. Убийцы и поджигатели хмурились и не отпускали своих шуточек. Они понимали: то, что происходит, за гранью их понимания, но это так страшно, что застывает кровь в жилах. Стражники, которые могли видеть эти спазмы, бледнели и старались держаться ближе друг к другу и подальше от клетки. Их предупредили о том, что это случится и будет ещё повторяться не раз, а некоторые помнили недуг дракона ещё по его прошлому сроку.

В тот раз было не так часто, и не так жестоко. Эрид даже думал, что это проклятие так наказывает его за неповиновение короне. Но ни один другой оборотень не жаловался на такие припадки — ни в прошлом, ни в настоящем. А он ведь не был первым провинившимся драконом, нрав которого решили обуздать тюрьмой.

Как же хотелось разрушить стену, пробить чешуйчатой головой перекрытия и выбраться наружу! Сменить облик в таком состоянии могло и не получиться, но если бы удалось — какое это принесло бы облегчение! Невидимые крылья обрели бы материю и перестали разрывать плоть изнутри. Но приказ королевы нарушить нельзя. Это навлечёт ещё больше бед и неприятностей не только на дракона, но и на его торитт. Ослушаться Сиену — значит обречь себя на что-то такое, чего проклятье ещё ни с кем прежде не делало.

Как же дракон ненавидел королеву. Она заточила его здесь, заперла как птицу в смоляной бочке. Ненавидел принцессу, с которой всё началось. И Лиру — пока Эрид царапает ногтями булыжники в полу, девчонка налаживает новую жизнь! Её приёмные родители умерли и больше не почувствуют ничего. Совсем ничего! Как это, должно быть, легко и приятно.

Нердал, Пьер, даже Варга. Кого бы не вспомнил Эрид, будь то лица, сыгравшие важную роль в его судьбе или мимолётные знакомые — с любым он соглашался поменяться местами и каждого готов был обвинить и возненавидеть. Сбой случался только на Алонсо: старика упрекнуть не в чем. Разве что в том, что он умер так непримечательно и быстро.

Стоило вспомнить рыбака, как гнев отступал. Оставались только разочарование, тоска и обида, и Эрид уже не мог ненавидеть. Никого. Он стискивал зубы и молча терпел.

Когда страдание начинало граничить с безумием, боль проходила. Стражники спокойно выдыхали, а заключённые возвращались к своим дракам и песням.

Где-то через месяц после заточения на пороге темницы объявилась Варга. В одной руке она держала поднос с запеченным мясом, а другой сжимала горло коменданта тюрьмы. Пьяницу угораздило именно в этот день устроить обход, а ума не вставать на пути драконши у него не хватило.