Солнце Бессонных
Шрифт:
На ощупь дверь оказалась очень приятной и крепкой, неожиданно для ее века.
– Контрабанда?
– я лукаво изогнула бровь.
– Хорошего же ты о нас мнения, - хмыкнул Калеб и чмокнул меня в нос. Видимо к нему начало возвращаться прежнее хорошее расположение духа.
– Кажется, ты действительно кактус.
– Я же говорила, как тебе не повезло, - иронизировала я.
– Ах, коварная судьба, так жестока к невинному вампиру, - съехидничал Калеб, и чтобы я ничего не успела ответить, открыл передо мной дверь.
Я действительно замокла, так как не знала, что подумать. Мне пришлось спуститься по ступенькам, и полуподвальное
– Муляж для Евы, - кратко пояснил Калеб, когда я повернулась к нему с немым вопросом.
– Она-то за собой всегда кружки на кухню уносит.
Остальные две стены, просто покрашенные в белый цвет, использовались, как место, куда складывать картины, десятками прислоненные к ним. Посередине комнаты стоял мольберт, огромное круглое кресло, и в отдалении под самими окнами - большая кровать, забросанная школьными учебниками и папками с выпавшими эскизами, словно кто-то их кинул в раздражении.
Меня удивило расположение кровати, и с интересом я подошла к ней. Но когда я легла, то поняла, почему Калеб поставил ее сюда - под окна. Прямо над моей головой в окне виднелось небо и деревья. Сейчас было еще светло и небо выглядело почти чистым, без намека на облака и с него светило солнышко, легко доставляющее сюда свои лучи, от чего комната озарялась и наполнялась светом. Зато ночью, если небо чистое, должно быть видно звезды и луну. Притом кровать была такая удобная, и мне вовсе не хотелось вставать, я чувствовала, как распухли ноги, но интерес к картинам заставил меня подняться.
Все они были повернуты так, что их не было видно. Когда я направилась к ним, то молча, одними глазами испросила разрешения посмотреть их. Калеб просто кивнул, и даже если он был против, то не показал этого.
Я взяла первую попавшуюся - на ней была мать Калеба. Но на фотографии ее лицо было четче, здесь же она как бы отдалялась, расплывалась, отступая в туман. Может, такой она запомнилась Калебу в последний раз? Отблеск черноты, расплывшейся в ее глазах, тревожил.
Ничего не говоря, я отложила ее. Калеб также молчал, стоя на одном месте. Его глаза, казалось, заледенели. Я понимала, что вторгаюсь во что-то очень личное, одновременно он и жаждал и не хотел моего вторжения, потому и держался на отдалении. Я видела, как он хотел освобождения от своего одиночества, ставшего его музой, его спутником на многие годы, а значит, все же
Я взяла еще одну, и чтобы мне было удобней, села на простой деревянный пол, заляпанный краской, испещренный разноцветными полосками от рам.
Когда я развернула ее, то остолбенела - на картине была я! Или может не я? Прекрасная незнакомка с моими синими глазами и более насыщенным ультрамариновым цветом волос, выступала из осени, словно что-то искала. Такая же потерянная и одинокая, как я совсем еще недавно. На мне были черные одежды, что сплетались в поток, а потом переходили в дождь. Картина не напоминала реалистичную, и казалась чрезвычайно меланхоличной.
Впервые я задумалась, какой Калеб в первый месяц видел меня. Неужели такой? Он увидел во мне ту же боль, что испытывал и сам? Была ли я такой страждущей и страдающей, как он меня изобразил? А может, он видел намного больше, чем я хотела показать: здесь я была одета в ту депрессию, еще совсем недавно снедающую меня.
Немного оправившись от увиденного, я отметила, как он хорошо рисует. В некоторых местах на передний план выходили мазки, а задний сливался в сплошной цвет. Палитра же красок навевал воспоминания о дождливой осени, если не считать несколько ярких пятен, обозначающих листья на деревьях.
Видимо эти две картины были нарисованы недавно. Я потянулась к еще одной, что находилась в самой середине холстов. Мне хотелось знать, что он рисовал до того, как встретил меня. Я остолбенела, перевернув ее. Волна восхищения прошла в моем сознании и заставила мое сердце биться чаще - если бы Калеб был картиной, он стал бы этой.
Ночной пейзаж, освещенный лунным светом, передавал все те ощущения, что чувствуешь, оказываясь ночью в лесу. Казалось, я слышу звук ночи и чувствую ветер, в отдалении шумит водопад, и словно я опять в лесу и иду за Калебом. Но нет холода в этой ночной красоте. Вот она - темнота жизни Калеба, в которую он меня затягивал, завораживал...
– Я хочу ее...
– развернувшись к Калебу, заявила я.
– Здесь будет твоей любая картина, которую ты попросишь, - отозвался Калеб с кресла, при этом выглядел он так, словно увидел чудо. Я смущенно зарделась. Мне всегда становилось жарко, когда он смотрел так.
– Ты такая милая, когда чем-то восхищаешься.
– Все потому, что твои картины прекрасны, - не согласилась я с ним и потянулась за следующей.
В основном все они были "ночными призраками одиночества", как называл их Калеб, но мелькали среди них и дневные, только связаны они были со мной. Но нигде я не была беременна, и мне это нравилось. На них я была больше собой, чем даже чувствовала сама, целостна и красива. Такой Калеб видел меня. Как я могла не любить его, после таких картин, после того, как посмотрела на себя его глазами.
– Ты знал о моей депрессии до той лекции?
– спросила я осторожно, просмотрев очередной свой портрет, где на мне вновь была черная одежда. Обернувшись к Калебу, я ожидала, что он начнет увиливать от вопроса, но нет, он готов был ответить.
– Нет, но видел, что тебе плохо. Все равно, даже тогда ты была светла, освещая мне путь по дороге к себе, из моего эгоизма и самовлюбленности.
– Я не свет, Калеб, я дождь, - невесело рассмеялась я, подойдя к нему. Ноги затекли, и двигалась я не столь элегантно и проворно, как хотелось бы. Без его согласия я примостилась на его коленах, и Калеб притянул меня к себе. Он обнял меня страстно и отчаянно.