Соль
Шрифт:
Я сделал большой глоток воды из отверстия автомата-фабрикатора и заказал немного суррогатного картофельного пюре. Потом уселся поудобнее на стул у стены фургона и принялся за еду.
– Техник, – проговорила Рода Титус, – я должна сделать признание.
– Опять эти ваши иерархические штучки, – прочавкал я. Кусочки картошки выпали изо рта и размазались по подбородку. Она брезгливо поморщилась.
– Я соскучилась, – призналась сенарка. – А вы не приложили никаких усилий, чтобы положить подальше свои личные вещи. Спрятать их от меня.
Слова привлекли внимание.
– У
– Ваш блокнот, – напомнила она.
Ноутбук лежал у нее на коленях. Я снова посмотрел в лицо женщине:
– Ну и?…
Она спрятала глаза.
– Я прочитала ваши записи, – повинилась Рода Титус. Не дождавшись от меня ответа, попутчица добавила: – Вы не очень обиделись?
Я покачал головой и доел картошку.
– Я только хотела найти что-нибудь из Библии, – начала оправдываться она, – или, может, стихи. Какую-нибудь историю. Вы же понимаете, насколько мне скучно?
Мой желудок наполнился под завязку, поэтому я поставил миску обратно в автомат и заказал водки. Потом улегся на кровать и начал посасывать из маленькой бутылочки, предоставленной фабрикатором. Мои глаза, привыкшие смотреть в темноту и пустоту без единого отчетливого образа, с радостью принялись разглядывать Роду Титус, я восхищался ее лицом же, как до этого совершенством соляной пустыни. Она неуверенно присела на корточки. Потом достала блокнот и протянула его мне и, когда я проигнорировал ее жест, положила на крышку автомата. Потом попросила:
– Пожалуйста, техник, не смотрите на меня так. Мне неудобно от вашего взгляда.
– На что же мне смотреть? – поинтересовался я, не отрываясь от ее лица.
Черты казались гротескными, перемешанными и затем собранными в неправильном порядке. Расщепляющиеся и составляющиеся вместе невидимо глазу. Но что самое смешное – мне пришло в голову, что все лица обладали такой склонностью к странной, радикальной перемене, просто я не замечал этого до определенного момента.
– Не знаю, – растерянно призналась она. Лицо сенарки вспыхнуло и окрасилось в цвета заходящего солнца. – Но, пожалуйста… вы меня смущаете.
– На что же мне смотреть? – повторил я. – На автомат?
Я повернулся и уставился на машину в глубине фургона, хотя двигать головой внезапно стало очень тяжело. Так вот, я уставился на автомат.
– Фабрикатор, – начал я. – Качество того, что он производит, зависит только от сырья, которое в него загружают. Оно может быть ниже, чем у изначального продукта, но никогда – выше. Автомат всего лишь расщепляет и конструирует, замораживает, варит и режет.
Моя речь часто прерывалась паузами, во время которых в глотку успевало поступить еще немного водки. Но по мере того, как лились слова, я начинал проникаться собственными мыслями, осознавать, что высказываю сокровенную истину.
– Пищевой фабрикатор, – объяснял я, – берет сырые продукты или элементы, выделенные из отхожих мест (наверное), и смешивает их с остальными ингредиентами и специями.
Тут я остановился. Отпил немного из бутылки. Рода Титус молчала: она буквально застыла на месте с выражением полнейшего ужаса на лице.
– Питьевые фабрикаторы
– Они перемешивают и компостируют траву, делают все, что приказывает программа. – Моя голова медленно вернулась в прежнее положение, глаза сфокусировались на Роде Титус. – То же самое происходит с людьми.
Она смотрела на меня в священном ужасе, совершенно неподвижная, замечательно беззвучная.
– Думаю, никогда не повстречаю человека, который сравнился бы по красоте с деревом, – посетовал я.
Живописная, почти фотографическая картинка с изображением дерева предстала перед моим внутренним взором: высокое, с длинными ветвями, поддерживающими шапку листвы.
– Людей создают дураки, подобные мне. Но только Бог…
Я не закончил предложения, какая-то часть меня страстно желала, чтобы Рода Титус сказала все сама. Но она как раз изображала статую и никак не могла мне помочь.
– …может создать… – подсказал я. Потом со вздохом закончил: – Дерево.
Воцарилась неловкая тишина. Я зарылся поглубже в постель, устроив бутылку у себя на груди.
– Если бы я был деревом, то пил бы ногами. Ел кончиками волос и руками, поднятыми кверху. Выпускал свое семя в воздух.
Я даже не заметил, как провалился в сон.
Следующим утром Рода Титус проснулась необычайно веселой, почти принужденно веселой. Мы позавтракали, и она произнесла маленькую страстную речь о пище, которую мы потребляли, о нашем путешествии, об отличии Арадиса от Галилеи. Дьявольский Шепот на рассвете (мы еще спали) выдал по-настоящему знаменательный концерт, и машину занесло внушительным сугробом соли. Мне пришлось откапывать автомобиль лопатой.
Рода Титус вышла за мной на горячий воздух, прикрывая левой рукой рот. Она даже предложила приглушенным из-за ладони голосом помочь копать, но при этом отказалась открывать рот, боясь вдохнуть хлор и покалечить легкие. А человек мало что может сделать, держа лопату одной рукой.
Потом, когда мы снова отправились в путь, сенарка села рядом со мной в кресло второго водителя. Вначале она говорила с воодушевлением, потом присмирела. Возможно, мои ответные замечания не слишком располагали к общению в тот день. Женщина рассказывала о своем отце, но в памяти ни одна из ее историй не сохранилась.
Потом она начала длинную дискуссию о необходимости соблюдения всяческих правил. Рода настаивала на том, что Алс, так же как и Сенар, подчиняется определенным законам. Просто у нас они называются по-другому. Я слушал ее слова, не принимая болтовню близко к сердцу. На самом деле внутри у меня разливалось такое чувство свободы (пребывание в пустыне отрешало от забот, так хорошо быть вдалеке от Алса, так замечательно вести машину днем, а не ночью), что я постепенно начал увлекаться обсуждением вопроса.