Соль
Шрифт:
Я повысил Жан-Пьера в звании и сделал его руководителе строительства защитных укреплений. Патриотично настроенные историки – алсиане обвиняли меня в подавлении неугодных общественных суждений: как это несправедливо! – критиковали меня за то, что я не предпринял более жестких мер по отношению к Алсу.
Могу признать перед Богом и людьми, что хотел действовать жестче, но разве это правильно – стереть с лица государство почти ни за что? Между нами не было войны, единственная проблема – дети, но мы ее решили.
Я молился и получил ответ, указание свыше.
Сделай Сенар великой цитаделью Господа, услышал я – и повиновался.
Так мы и сделали.
4.
Я определенно пал духом, отдалился от людей. Начал злиться на всех и вся, почти на целый мир. Как будто какая-то часть меня вкусила слишком много сладостной эйфории сражения и теперь эту часть тошнило.
Меня не особенно заботило то, что я убивал и наслаждался процессом убийства, – ненавидеть себя за персональные эмоции никто не собирался. Хотя, возможно, безотчетный гнев был наполовину вызван отвращением к своему поведению. Но по большей части меня возмущало то, что в пылу битвы я захотел превратить сражавшихся рядом людей в бездумные автоматы, в отражения меня. Я захотел, чтобы они делали то, что им приказывают, несмотря на личные желания. Захотел – как бы отвратительно это ни казалось – владеть, обладать ими, иметь их. Потом в душу закрался леденящий страх, когда люди не стали слушать меня, и это был страх иерарха; тогда они казались мне низшими существами, которые изначально обязаны подчиняться.
Во время битвы я вряд ли замечал, что творится в моей душе, но потом, в одиночестве – да и не желая видеть никого рядом, – стал размышлять над своими поступками и изменениями в мироощущении. Все больше погружаясь в мысли, я начал испытывать непреодолимое омерзение к себе. Решил, что во мне зреет ригидистское начало, которое уже давно заметили окружающие: хуже того, было очевидно, что стали проявляться задатки правителя.
Оставалось еще решить вопрос с Родой Титус.
Я проснулся на следующее после рейда утро, а она все еще была в офисе. Сидела в углу комнаты как испуганный ребенок: волосы растрепаны, лицо в красных пятнах и искажено страхом…
Глаза Титус были закрыты: женщина каким-то образом сумела заснуть в жутко неудобной позе, руками прижав к груди колени. Я некоторое время смотрел на нее со странной отрешенностью, потом встал и пошел умываться, не решившись потревожить ее сон. Наверное, она в конце концов проснулась в панике, потому что я услышал визг наподобие собачьего, когда добривал лицо. Оглянувшись, увидел, как гордая сенарка забилась в угол: брови женщины залезли чуть ли не на макушку.
Отсутствие всякого сострадания к Роде Титус должно было насторожить меня, открыть глаза на перемены в собственной душе. Я мало внимания обращал на ее чувства, хотя женщина наверняка – теперь я это ясно понимаю – пребывала в состоянии ужаса. Беднягу бросили в стане врага – с ее точки зрения, не оставив никакой надежды когда-либо добраться до другого полушария планеты, где жил родной народ. Возможно, она опасалась мучений и смерти – в конце концов, множество наших людей погибло во время рейда, и девушка вполне могла опасаться возмездия. Что бы там ей ни казалось, результат был один: Рода Титус боялась выйти из маленькой комнатки.
Позже она мне рассказала, что пару раз выскальзывала из офиса и, прижавшись к стене, проходила несколько метров вдоль по коридору, но малейший шорох или появление человека наполняли ее ужасом, и несчастная не помнила, как оказывалась опять на том же месте, откуда пришла. Титус пила и облегчалась в небольшом туалете при комнате, добывая воду в самом унитазе – так низко пала она с прежнего пьедестала своей недостижимой гордости.
Я, с другой стороны, провел два дня в размышлениях. По всему Алсу стихийно
Рабочие, назначенные на этот наряд, попали под влияние доминировавшего в обществе настроения – то есть ненависти к сенарцам, – и потому занимались тем же, чем и все остальные: побросали работу, начали строить планы мести и перепрограммировать фабрики на производство оружия.
На вторую ночь на улице собралась огромная толпа людей вокруг костра, горевшего зеленым, вместо желто-белого, пламенем из-за обилия хлора в воздухе. Один за другим люди осуждали смертоносную акцию иерархов. Меня устраивало подобное мероприятие, потому что, не желая видеть ни одно человеческое существо, я мог легко избежать встречи с людьми, имел возможность спокойно ремонтировать машины или просто забираться в кабину, запускать двигатель и сидеть в свете электрических фонарей, позволяя жужжанию работающего механизма забить ненужные мысли назойливым шумом.
Я никогда не причислял себя к отшельникам, которых время от времени охватывает желание избавиться от человеческого общества и пожить в одиночестве в диких лесах. Такие люди неизменно находились среди алсиан и обычно проводили в уединении несколько лет, прежде чем, соскучившись по компании, возвратиться назад. Они снова принимали назначения, общались с друзьями, пили водку, занимались любовью, пока опять не появлялась необходимость уйти подальше от мирской суеты. Но я не такой, я всегда находился среди людей, всегда общался с девушками, трудился на благо поселения.
Теперь, первый раз в жизни, мне страстно захотелось остаться в одиночестве, и на долгое время. Я спал в машине и проснулся с чувством освобождения, потому что никого не нашел рядом. Потом закончил прокладку тоннеля и поздним вечером принял твердое решение: несколько месяцев, а может, даже и лет мне предстоит жить одному. Вот возьму машину и поеду в пустыню, буду там сам по себе жить: может, просто объеду планету по экватору. Или найду красивое местечко подле источника воды и построю хижину отшельника.
Я мог бы отправиться прямо сейчас, но не стал этого делать. Некоторое время я надоедал людям рассказами о том, куда направляюсь и чем буду заниматься (как будто их это всерьез интересовало). Вскоре, однако, я понял причину своего странного поведения: хотелось снова увидеться с Турьей, чтобы она узнала о моем намерении уехать далеко и надолго. И может статься – вот уж извращенная фантазия! – услышать от нее: «Нет, не уходи. Останься со мной». Но как только это ненормальное желание стало очевидным, сразу же появились силы его преодолеть. Одиночество поможет мне справиться и с такими чувствами.
Я только вернулся в дипломатический офис забрать записную книжку и поискать там свободную машину. После прогулок по вечерам и встреч с группами людей, которые все как один говорили о войне, мне пришло в голову, что все автомобили могут оказаться занятыми из-за энтузиазма некоторых борцов за справедливость. Снаружи уже стемнело, поэтому в комнате пришлось включить свет.
Послышался всхлип, еще один. Рода Титус, не привыкшая к заточению, пребывала в полубезумном состоянии.
– Техник, – просипела она, – пожалуйста, я взываю к вашему милосердию. Я вас умоляю…