Соль
Шрифт:
После обеда дорога увела нас сквозь металлические отблески солнца и белые соляные дюны пустыни далеко за последние поселения Алса.
Впереди исчезало всякое подобие наезженного пути: слишком мало машин забиралось так далеко на юг, да и те, которых сюда заносило, не оставляли таких следов, которые бы не разметал Дьявольский Шепот.
Пока Арадис виднелся к западу от нас, земля оставалась вылизанной ветром, и машина спокойно двигалась вперед, не встречая на пути ухабов. Вскоре, однако, мы миновали южные берега моря, и теперь вокруг не было ничего, кроме обволакивающей планету соляной пустыни: совершенное ничто.
Ландшафт изменился: дюны заставляли автомобиль беспрерывно подниматься и опускаться, и
Ручейки соли стекали с песчаных пиков на лобовое стекло, балансировали там какое-то время на ветру, а потом уносились, как израильтяне, освобожденные Моисеем. Тысячи кристалликов, такие маленькие, что казались неразрывно связанным потоком, блестели на солнце. Движение приобрело определенный ритм: медленное восхождение, пик, медленный спуск – и так дюна за дюной. Ритм, напоминающий биение сердца. Медленный вдох и выдох под водой. Смена времени суток, только в более спокойном, мирном понимании. И пока мы ехали, невообразимая красота окружавшего нас мира входила в мою душу, как сильное успокоительное.
Рода Титус, однако, не находила ничего хорошего в путешествии. Ею все больше овладевала скука: женщина начала ерзать на месте, суетиться, бормотать что-то себе под нос, пока я не велел ей прекратить (и она повиновалась, но без того униженного ужаса, который демонстрировала вчера). Потом, когда солнце зашло, сенарка надулась и стала напоминать обиженного ребенка. Женщина стала высказывать что-то вроде жалоб: «какая ужасная земля, пустая и жуткая… бу-бу-бу», потом вздыхала и добавляла как бы про себя: «…наверняка на то есть воля Божья». Потом по памяти цитировала отрывки из Библии, то один, то другой фрагмент о разрушении Содома и засевании его полей солью.
После заката мы остановились и слегка подкрепились. Еще не закончив есть, она внезапно проронила, подняв на меня глаза:
– Не помню, говорила ли я вам, насколько благодарна за то, что вы взяли меня с собой.
После созерцания дневных красот я пребывал в умиротворенном настроении, поэтому не стал ничего отвечать на это идиотское замечание и продолжил поглощать ужин.
Но Рода Титус не остановилась на единственной фразе и еще раз десять сказала спасибо. Вскоре моему терпению пришел конец, и я начал орать, чтобы она наконец заткнулась и перестала провоцировать меня ригидистскими высказываниями. Она сильно побледнела, почти до цвета соли, и проглотила кусок пищи, не прожевав как следует. Я же, выплеснув гнев, естественно, почувствовал себя гораздо лучше и быстро покончил с едой. Сенарка же, слишком закомплексованная, не могла позволить злости вырваться наружу, и вред, который причиняло «воздержание», легко отражался на ее лице. Веки дергались, теки пошли красными пятнами. Но она ничего не сказала.
Я вернулся в кабину и вновь завел двигатель. Попутчица ко мне не присоединилась. Так мы ехали три или четыре часа. Как оказалось потом, сенарка успела за это время забраться в кровать и уснуть, повернувшись спиной ко входу, в кабину. Свет женщина выключать не стала. Я забрался в постель и скомандовал отбой. Сон пришел сразу же.
На следующий день Рода Титус выглядела запуганной: она так низко опустила голову, что та оказалась на одном уровне с плечами. Но теперь установился распорядок нашего путешествия. Мы вставали в полдень, завтракали, и я вел машину до вечера. Потом останавливался, мы ужинали, а после еды и Дьявольского Шепота я снова садился за руль и ехал сквозь свободную от радиации тьму. Чем дальше на юг мы продвигались, тем жарче становилось,
Время от времени машина останавливалась, я вылезал наружу и бродил вокруг, просто чтобы размять ноги и полюбоваться видом. Ранним вечером жара стояла фантастическая, она чувствовалась на коже почти как материальное давление. Сверкающие соляные дюны, уходящие на запад…
На четвертый день Рода Титус тоже решила прогуляться и вышла на воздух, прикрывая ладонью рот, чтобы наверняка дышать только через носовые имплантаты. Она не выходила на улицу уже несколько дней и, по ее словам, легко забыла о присутствии хлора и необходимости не дышать ртом. Как только ядовитый газ попадает в легкие, организм тут же реагирует кашлем, то есть еще более глубоким вдохом, и состояние только ухудшается. Я подмигнул ей сразу двумя глазами над завязками маски.
Но как же прекрасен этот мир! Мое сердце, сморщенное до этого момента, расправилось, как легкое, призрачное легкое, наполнившееся кислородом красоты. Я устремил машину к гребню большой дюны и остановился там, развернувшись на восток – туда, где огромные ряби белого порошка застывшими волнами направлялись к краю мира по своим делам.
Тени, отбрасываемые палящим солнцем, казались очень темными, почти черными рядом с серебряно-белой солью: цепочка черных дыр среди белых пиков. Потом мы повернули на запад, рукой, как козырьком кепки, прикрывая глаза, защищаясь от яркого света белого солнца, которое ближе к горизонту становилось розоватым, телесного цвета. Здесь дюны завораживали, напоминая изгибы и впадины человеческого тела, поднимающегося и опадающего. Луч света попадал на биллионы кристаллов каждой дюны и расщеплялся на различные цвета спектра: красный, бледно-зеленый, мистический синий. Слабые следы всех оттенков, разбросанные в воздухе.
Я присел на корточки и запустил пальцы в соляной песок, который составлял дюну. В горах, где земля кое-как укрывалась от ветра, частицы соли обычно гораздо крупнее, чем в низине, и к тому же приобретают разнообразные формы. Но здесь, в глубокой бескрайней пустыне, ветер превращался в молоток, который раскалывал соляные булыжники на маленькие круглые шарики. Они катились по склону дюны, как набегающие друг на друга волны в море, острые края кристаллов стачивались о соседние песчинки. Частички бежали так плавно, что, подставив под их поток руку, разломав верхний немного твердый хрустящий слой – он образовался из-за жуткой жары и повышенной влажности воздуха, – вы бы почувствовали то же самое, что и при касании воды.
Я набрал полные ладони соли и сидел так некоторое время. Мне нравилось гладить шарики кончиками пальцев, высматривать песчинки в форме спирали и пытаться увидеть в них будущее, как это делают шаманы. Несколько крупинок прилипло к пальцу, и я поднес его поближе к глазам, чтобы лучше рассмотреть. Соль делилась на такие маленькие частички, что последние легко помещались в линиях моей кожи. У меня возникло чувство путаницы в размерах: начало казаться, будто дюны, по которым мы ехали, были гигантскими пальцами, а наш автомобиль – мельчайшая крупинка соли, катившаяся по углублениям в коже.
Я перелил песок из одной ладони в другую, и пот на руке задержал соляную патину. Сахарная пудра на пончике.
Потом я глубоко вдохнул и поднял маску левой рукой так, чтобы правой суметь дотянуться до рта, попробовать на вкус соль. Острый привкус на языке. Зернистое вещество, которое скрипит на зубах, даже вроде бы совсем растворившись под действием слюны.
Но поднимался ветер, солнце почти село за горизонт, предвещая наступление времени Дьявольского Шепота, поэтому я встал и вернулся к автомобилю, занявшись его принайтовыванием к земле перед предстоящим ураганом. Рода Титус последовала за мной как несмышленый щенок, все так же зажимая рот рукой.