Содержание
Шрифт:
В отчете о пленуме (Сов. музыка, 1950, №1, с. 49-50) дается
только краткий пересказ выступления Гнесина, причем делается
редакционная приписка: «Однако попытка <предпринятая
*Я цитирую текст стенограммы, в который были внесены правки рукой
М.Ф. Гнесина (РГАЛИ, ф. 2077, оп.I, ед. хр.329(1), л.59-62). До внесения
правки вместо «жестко» было «жестоко» (РГАЛИ, ф. 2077, оп.I, ед. хр.
327, л. 59-62).
Гнесиным> защитить от критики это
<«Приветственную кантату» Локшина> оказалась в целом
малоубедительной».
На мой же взгляд, именно бесстрашное выступление Гнесина, не
побоявшегося столкнуть Хренникова с самим собой, уберегло
моего отца от самых скверных последствий, которые могло иметь
хренниковское политическое обвинение.
Далее, сопоставляя выступления Хренникова и Гнесина, нельзя
не придти к выводу, что Хренников взялся за уничтожение
Локшина не по своей воле. Видимо, из каких-то сфер (из
«органов» или из ЦК) поступил приказ и Хренников вынужден
был его выполнять. Но что явилось причиной такого приказа?
Думаю, что не только государственный антисемитизм или борьба
честолюбий. Уверен, что столкновение моего отца с «органами»,
произошедшее незадолго до пленума, сыграло решающую роль.
Уж слишком силен был удар по «Приветственной кантате» на
относительно миролюбивом пленуме и в слишком уж глупое
положение неожиданно был поставлен весь Секретариат.
Теперь – о последствиях. Конечно, заступничество Гнесина
принесло свои плоды. Хотя в Резолюции пленума
«Приветственная кантата» осуждается еще два раза (!), но уже
заодно с сочинением другого автора (Левитина), тон осуждения
мягче и, что самое главное, нет политических обвинений*. Затем
Мариан Коваль продолжает добивать сочинение моего отца,
* Сов. музыка, 1950, №1, с.55.
имитируя профессиональный анализ:** «Петь кантату А. Локшина
мучительно трудно. Хор в напряженном регистре,
маловыразительный по мелодии, выпевает нехудожественный
текст. Композитор сосредоточил свои помыслы на внешней
помпезности, без глубокого ощущения полнокровных народных
чувств, обращенных к Сталину». Политические претензии плавно
трансформируются в профессиональные. Система отползает,
обдумывая, что ей делать с Локшиным дальше…
Теперь, по заведенному обычаю, Локшину следовало каяться.
Однако мой отец не каялся*. И после того как Т. Ливанова сочла
необходимым обругать его еще раз за все ту же «Приветственную
кантату»**, упоминания о нем в «Советской музыке» надолго
исчезают.
в Москве не удается найти, приходится ехать в Ленинград***. Там
моему отцу по рекомендации Р.С. Бунина удалось получить
временную редакторскую работу. (Спустя примерно два года
двоюродная сестра моего отца Х.А. Локшина и ее муж Э.П.
Гарин познакомили его с известными режиссерами того времени
** Сов. музыка, 1950, №1, с.8.
* Я утверждаю это потому, что отчеты о покаяниях регулярно
публиковались в «Советской музыке». Что значило не каяться в
сталинские времена, я думаю, объяснять не надо.
** Сов. музыка, 1950, №3, с.15.
*** См. сборник «О композиторе Александре Локшине», М., 1998, с. 72-
73, где цитируется письмо М.В. Юдиной от 29 августа 1950 г.
Интересное свидетельство о том, какое участие принимал мой отец в
музыкальной жизни того времени, содержится в эссе Л.С. Рудневой «О
доверии Дмитрия Шостаковича и Капричос, разыгранных его
«ответственными» коллегами в достопамятном 1951 году…»
(Академические тетради, 1997, вып. 3, с. 154-156).
– Завадским, Кулиджановым, Сегелем, Згуриди, Карменом.
Сочиняя музыку к их фильмам и спектаклям, мой отец мог
содержать семью.)
* * *
Наконец, я хочу сказать одну простую вещь. То, что против
моего отца была выставлена когорта: Апостолов, Хренников,
Коваль, Ливанова – само по себе решает «проблему». Ведь их
статьи были напечатаны не до, а вскоре после ареста Вольпина. И
на пленуме Хренников предъявил политическое обвинение
только Локшину и больше никому – фактически именно мой
отец был избран в качестве основного антигероя в
пропагандистской музыкальной кампании 49-го года. Дальше
можно ни о чем не говорить.
Как же вьшло, что в своей предыдущей повести об отце я не
упомянул об этой истории, случившейся на Третьем пленуме и
столь недвусмысленно оправдывающей отца, являющейся
долгожданным алиби? Ответ очень прост. Отец ничего мне об
этом не рассказывал. Он возвышался над сплетней и не простил
бы мне, если бы решил, что мне необходимы какие-то аргументы
и доводы, чтобы поверить ему.
ПРИЛОЖЕНИЕ 1