Собака Пес
Шрифт:
– Здорово, Гиеныч. Дружка привёл? Ишь ты, славный какой. Ещё одна творческая удача природы!
Гиеныч покатился со смеху, и скоро все трое были уже у Кабана.
В самом деле, когда Кабан снял фуражку, внешность у него оказалась совершенно кабанья: массивная башка, заросшая тёмной щетиной, такой жёсткой, что пятернёй не продерёшь, и такие же щетинистые брови. К тому же здоровенный и вида довольно устрашающего. («Когда мы с ним едем в метро, – говорил Гиеныч, – вагон пустеет».) В квартире у Кабана был форменный бардак, а стены сплошь в картинах, и повсюду деревянные фигурки, которые Кабан вырезал, коротая
Вот и Пёс сразу узнал Гиеныча и на стенах, и на каминной полке.
– Слушай, да это же ты! А как это получается, что ты здесь такой красивый?
– Взгляд любви… – скромно потупившись, пояснил Гиеныч.
Так Пёс без лишних слов водворился у Гиеныча и Кабана. Да, именно у обоих, потому что и вправду нельзя было сказать, что квартира принадлежит одному Кабану. У Гиеныча были здесь точно такие же права, как у его хозяина (но он никогда не говорил «хозяин», только «друг»), и запретных мест для него не было. Однако он своими правами не злоупотреблял.
– На кровать к нему я не лезу – сам понимаешь, мы оба такие здоровые, тесно было бы.
Через два дня на третий Гиеныч и Пёс провожали Кабана на Лионский вокзал. Иногда утром, иногда вечером. А потом отправлялись шататься по Парижу.
Глава 23
Нагулявшись, они возвращались в квартиру Кабана. Гиеныч умел открывать двери, что для собаки уже немало. Но он умел ещё и закрывать их за собой, а это уже высший пилотаж.
– Это всё такие штуки, которым надо научиться, если хочешь быть свободной собакой: закрывать дверь, вытирать лапы, пить из-под крана…
– Но кто же тебя научил всем этим штукам? – спросил Пёс.
– Кабан, кто же ещё!
Пёс не мог понять, как это Кабан, который был хозяином Гиеныча, сам же и учил его быть свободной собакой.
– Он мне не хозяин, – в сотый раз повторял Гиеныч, – он мне друг!
– А какая разница между хозяином и другом? – спрашивал Пёс.
Гиеныч терпеливо объяснял.
Он научил его всему. Всему, чему не успела научить Чёрная Морда. Чему, возможно, научил бы Лохматый, если бы они встретились не в приёмнике.
– Но ты и так уже многому научился у этих двоих, – уважительно признавал Гиеныч. – Благодаря Чёрной Морде ты читаешь запахи как никто, ты с ходу засекаешь лучшие куски, и уж тебе-то не грозит опасность попасть под машину! А твой друг в приёмнике – разве не получил ты от него урока мужества и дружбы? А ведь эти два качества – гордость всего нашего собачьего рода! Нет, в самом деле, очень, очень достойные люди! Тебе повезло, что ты их встретил.
Да. А теперь Гиеныч учил его всему остальному. Он
– Если, например, человек хочет тебя ударить, что ты сделаешь?
– Нападу первым! – отвечал Пёс, ощетиниваясь.
– Дурачок! Тебе и муху не напугать!
– Неправда! – возражал Пёс. – Там, на Юге, я напугал большую толстую блондинку!
– Знаю, ты рассказывал. Да ведь это потому, что она была близорукая; она приняла тебя за крысу. Люди ужасно боятся крыс.
– Ну ладно… Так что я должен делать, если человек хочет меня ударить?
– Садишься, делаешь самую идиотскую морду и смотришь на него, склонив голову набок, одно ухо свесив, другое поставив торчком.
– И что тогда?
– Тогда он тает, очень просто, делается кротким, как ягнёнок. Действует безотказно, даже на самых злющих.
Неожиданно Гиеныч впадал в задумчивость.
– Я хочу сказать тебе одну вещь, Пёс, очень важную вещь.
Весь его лоб собирался складками, так напряжённо он думал.
– Ну?
– Вот видишь ли… При такой страхолюдной внешности, как у нас с тобой, остаётся только один выход: обольщение.
– А что такое «обольщение»?
Голова Гиеныча совсем скрывалась под морщинами.
– Надо уметь сделать так, чтобы тебя захотели.
– А как это делается?
Молчание. Долгий взгляд. Вздох.
– Я тебя научу.
Глава 24
Разумеется, Пёс много рассказывал о Пом. Он описал её во всех проявлениях, вспомнил все: её упрямство, вспышки бешенства, её нежность первых дней, её власть над родителями, её немыслимую жестокость под конец – все как есть.
– Не хотелось бы тебя разочаровывать, – отвечал Гиеныч, зевая (они заговорились далеко за полночь), – но ничего в ней нет такого уж особенного, в твоей Пом. Просто девчушка, каких много: она готовится стать взрослой; только пока она ещё вся перемешанная.
– Перемешанная?
– Ну капризная, если хочешь, взрослые это так называют. Но это не капризы, это мешанина: она ещё сама не знает, чего хочет.
Пёс всё равно не понимал, и Гиеныч повёл его посмотреть на других перемешанных детей. День был серый, только часа в три проглянуло солнце. Воспользовавшись этим, детские садики и школьные дворы разом закишели мелкой шумной детворой. Сидя бок о бок за решётчатой оградой, Пёс и Гиеныч наблюдали.
Дети играли под каштанами. Играли? «Неужели вот это можно назвать игрой?» – недоумевал Пёс. Они производили какие-то сложные действия, попарно или небольшими группами, самым мирным образом, и вдруг все это превращалось во всеобщую свару. Но свара обрывалась так же внезапно, как начиналась, и все возвращались к своим занятиям с серьёзностью профессионалов.
В одном из уголков сада, около горки, Пёс заметил толстого розового малыша, который, сидя на своей обширной попке, ревел, разинув огромный рот. Слезы прямо-таки били фонтаном из его широко открытых глаз. «Да он же умирает от горя», – ужаснулся Пёс. Но тут лист каштана, спланировав, приземлился прямо перед малышом. Тот мгновенно перестал реветь и погрузился в созерцание этого листа, блаженно улыбаясь, словно для него в мире ничего другого никогда не существовало.