Собака Пес
Шрифт:
Итальянец занимал вместе с Египтянкой и Художником большую пустующую конуру в углу кладбища, рядом со сторожкой, обитаемой только днём. Едва Египтянка доложила о гостях мяуканьем (только это было скорее похоже на рокот), Итальянец вышел их встречать. Это был вальяжный чёрно-белый кот, с необычайно изысканными манерами, ростом вдвое больше Пса. Казалось, будто он одет в чёрный жакет или смокинг с белым пластроном, на котором красовалось чёрное пятнышко, точь-в-точь похожее на галстук-бабочку. Он улыбался благодушно и немного игриво. В каждом его неспешном движении чувствовалось, что гостеприимство для него дело серьёзное. Он остановился перед Гиенычем и Псом с улыбкой скромного радушия. Гиеныч в знак дружбы поднял переднюю лапу и положил её на плечо Итальянцу. Итальянец выгнул спину и потёрся о грудь Гиеныча. Потом посмотрел
Та же церемония повторилась с Художником. Шерсть у него была чёрная-пречёрная и до того гладкая, что отражала свет с моста, несмотря на расстояние. Получались текучие отблески, красивые до жути. Покончив с приветствиями, все забрались в конуру. Художник великолепно убрал её перьями, драпировками, цветами и мехами, которые натаскал неизвестно откуда. Посреди всей этой роскоши их ожидал украденный Гиенычем фазан, ощипанный, искусно разделанный, готовый к употреблению. Его вкушали с должным почтением. Всеобщее молчание воздавало честь Египтянке, которая готовила угощение, а теперь потягивалась на мехах всем своим песочно-жёлтым телом. Пёс, впрочем, в любом случае не в состоянии был говорить. Он все не мог прийти в себя. Ему казалось, что он парит где-то высоко над действительностью. Под конец, когда пришло время расходиться (огни на мосту погасли и солнце уже всходило), и надо было всё-таки что-то сказать – поблагодарить, выразить восхищение – не важно что, но что-нибудь любезное, Пёс обернулся к Гиенычу и пролепетал:
– Скажи им, всё было замечательно… правда замечательно… Прямо как… как прекрасный сон!
При этих словах глаза Гиеныча сверкнули странным огнём, похожим на молнию холодного гнева. Что-то в этом роде.
Гиеныч пристально посмотрел на Итальянца, и Пёс увидел, как в глазах кота вспыхнул тот же пугающий огонёк.
«Что я такого сказал? – удивился Пёс. – Что-нибудь неприличное?»
Но не успел он найти ответ, как услышал какой-то сухой щелчок – из лапы Итальянца выбросился коготь, всего один, зато какой! – потом что-то просвистело в воздухе, и острая боль ожгла ему щеку.
Гиеныч догнал Пса только за мостом.
– Что я такого сделал? Что такого сказал? – всхлипывал Пёс, весь ещё дрожа от пережитого ужаса. – За что он меня так?
Он тёр лапой окровавленную щеку.
– Это я ему велел, – сказал Гиеныч.
– Ты? Но зачем?
– Чтоб ты знал, что это не сон, – сказал Гиеныч.
И преспокойно пустился в обратный путь.
Царапина у Пса зажила через несколько дней. Остался сероватый рубец, на котором шерсть так и не отросла. Эта отметина всякий раз, как Пёс чувствовал её щекой, напоминала ему, что его нынешнее счастье – не сон.
И он зажил счастливо, без страха, без задних мыслей, без кошмарных снов, на равных с Гиенычем и Кабаном. Так оно могло бы и оставаться до конца его жизни. Однако не осталось. Пёс ушёл от своих друзей. Почему? Серьёзный вопрос. Несомненно, потому, что, как говаривал Гиеныч: «С жизнью сложность в том, что она всё время меняется, даже когда совсем не меняется».
Глава 28
Был май месяц. Разгар весны. Дни становились все длиннее. Пёс в одиночку прогуливался по Парижу. Теперь, когда он ориентировался в городе и метро почти не хуже Гиеныча, это стало для него обычным делом. Они гуляли, каждый сам по себе, а по вечерам рассказывали друг другу о своих похождениях. Одна вещь все не давала Псу покоя – проблема «перемешанных детей». С недавних пор он повадился дожидаться у школ звонка с последнего урока. Около четырёх часов он усаживался на противоположном тротуаре так, чтоб видеть выходящих детей. Всякий раз будто скороварка взрывалась, не выдержав давления, и на улицу высыпали дети, доводя до умопомрачения как регулировщиков, так и автомобилистов, жмущих на все тормоза.
А потом, как и следовало ожидать, случилось то что и должно было случиться. В один прекрасный день, когда он сидел так напротив школы, украшенной трёхцветным флагом, и через улицу изучал выходящих детей,
– ПЁС! ПЁС!
Машины стали. У прохожих волосы поднялись дыбом. А Пёс, тот почувствовал, что вся кровь прихлынула ему к сердцу. Никаких сомнений, это был её голос. Это Она, это Пом! Она стояла в дверях школы, и рот её был разинут во всю ширь посреди рыжих волос.
– ПЁС! А НУ КО МНЕ ЖИВО!
Он прирос к месту, сам не зная, что он чувствует. Несказанную радость? Неодолимый страх? Желание броситься в объятия Пом? Желание убежать без оглядки? Он не двигался. Пом тоже. Она стиснула кулаки и заорала ещё громче:
– КОМУ СКАЗАЛА, КО МНЕ!
Должно быть, даже Земля перестала вращаться. Ничего больше не было. Только это рыжее солнце там, через улицу, которое начинало терять терпение.
– ХОЧЕШЬ, ЧТОБ Я САМА ПРИШЛА?
И вот она бежит через дорогу, волоча портфель с себя ростом. Визг тормозов, гудки, свистки, ругань – эта сумятица выводит Пса из оцепенения. «Чтоб она меня поймала – нет уж, дудки!» И когда Пом достигла тротуара, Пёс был уже в десяти метрах от неё. Он остановился, чтоб рассмотреть её как следует. Она была всё та же, но как-то изменилась. Немного больше стала. Волосы уже не такие прямые. Ещё не вьющиеся. Но почти. А вот голос какой был, такой и остался:
– ТЫ ИДЁШЬ ИЛИ НЕТ?
«Нет!» – подумал Пёс и, когда она двинулась к нему, отбежал ещё метров на десять. Огромный портфель мешал ей. Она его бросила. Странное дело, Псу это польстило: портфель всегда был его соперником номер один. Она побежала. Он подпустил её совсем близко, только руку протянуть, и тогда отскочил и отбежал подальше. Она встала как вкопанная. Открыла было рот, но на сей раз не издала ни звука. Снова закрыла рот и, закусив губы, сжав кулаки и в упор глядя на Пса, направилась к нему. Она шла медленно. Пёс ждал. Когда до него оставалось метра два-три, Пом остановилась и огляделась. Здесь часть мостовой была разворочена: что-то ремонтировали. С кошачьим проворством Пом схватила камень и замахнулась. Целясь в него. Пёс колебался всего долю секунды. Потом, вместо того, чтобы отбежать или показать зубы, он сел дурак дураком, и склонил голову на бок, одно ухо свесив, другое поставив торчком. Сработало это мгновенно: рука Пом сама собой разжалась, и камень мягко скатился к её ногам. И голос у девочки стал мягче некуда:
– Пёс, поди ко мне, пожалуйста.
Он чуть не сдался, что-то растаяло в нём, и его словно вдруг захлестнуло половодье счастья. Но вместо того чтобы броситься к ней, он снова отпрыгнул назад. А когда она двинулась к нему, он тоже двинулся дальше.
Так он уводил её все дальше от школы. Поначалу она ещё пыталась поймать его хитростью. Шла себе с независимым видом, глядя по сторонам, словно какая-нибудь американская туристка, и вдруг – раз! бросок. Но Пёс глядел в оба. Руки Пом захлопывались, как челюсти, – а он уже снова сидел перед ней на безопасном расстоянии. Тогда она срывалась – орала, ругалась, топала ногами. А в другой раз доставала из кармана конфету, присаживалась на корточки, протягивала руку с приманкой и ждала, терпеливо, как рыболов. Пёс тоже ждал. Ждал, когда она догадается наконец убрать эту дурацкую конфету. И снова в путь. Теперь они были очень далеко от школы. День давно перешёл в вечер. Она больше не пыталась неожиданно схватить его. «Возьму измором». Вот что читал Пёс в её глазах, маленьких и жёстких от сосредоточенной в них воли. «Я тебя загоняю». Но получилось не так. Не у Пса, а у неё начинали подкашиваться ноги. Тогда она попробовала действовать по-другому. Она принялась плакать. Она плакала молча. Глядя на него так, словно он палач какой-то. Пёс в жизни не видел столько слез за раз. Сущий потоп. Неужели он и правда так жесток? Сущее чудовище! Он уже готов был броситься в объятия Пом, как вдруг над ними раздался чей-то голос:
– Что ты, девочка? Что с тобой? Почему мы так горько плачем? Заблудилась? Помочь тебе добраться домой?
Это был какой-то господин с кожаной сумкой через плечо, в начищенных ботинках и почтенного возраста.
– У ДЕВОЧКИ ВСЁ В ПОРЯДКЕ! НИЧЕГО ЕЙ НЕ НАДО! ЧЕГО ПРИСТАЛИ? НЕ ВИДИТЕ, Я ЗАНЯТА! ВАЛИТЕ ОТСЮДА, А ТО ПОЛИЦИЮ ПОЗОВУ!
– Но… – пролепетал услужливый прохожий и по стеночке, по стеночке поспешил прочь.
Пом осталась стоять, дрожа от злости. Но злилась она прежде всего на себя. Пёс все понял. Оставалось начать по новой.