Снова три мушкетера

Харин Николай

— С удовольствием, сударь. Я расскажу вам о том, как славно мы зажили на Тортуге, когда научились добывать деньги. Как я уже успел вам рассказать, Гримо научился ловить черепах. Однако постепенно он пришел к выводу, что на Тортуге ему не развернуться. Двое английских моряков, напившись как-то, выболтали ему…

— Постой, Планше! Как они могли ему что-то выболтать, если Гримо и на родном-то языке не мастер объясняться?

— Вероятно, они объяснялись языком жестов. Хотя я не удивлюсь, если окажется, что этот

парень понимает по-английски. Знаете, сударь, кто мало говорит, много умеет.

Так вот, эти англичане проболтались ему об одном месте, которое они называют Логерхет на своем варварском наречии… Это на Каймановых островах. Они находятся в сорока пяти милях к югу от острова Куба, сударь.

— Планше, могу я попросить тебя об одном одолжении? — перебил его д'Артаньян.

— Попросить? Вы можете мне приказать все, что вам угодно!

— В таком случае сделай милость, прибегай к географическим названиям только в самом крайнем случае. Я силен в этой науке ровно столько же, сколько и в латыни.

— Слушаюсь, сударь! Могу я попросить вас напомнить, на чем я остановился…

— На варварском английском языке.

— Ах да, сударь. Конечно. Именно — на варварском наречии этих британцев.

— Кстати, относительно этого языка, Планше. Я полностью разделяю это мнение, я составил его во время нашего путешествия в Лондон.

— Эх, славное было время, сударь. У меня так и стоит перед глазами ваш выпад, которым граф де Вард был пригвожден, словно жук булавкой. Да и мной вы, помнится, остались довольны, сударь!

— Верно, Планше. Ты лихо расправился с лакеем этого господина.

— Его звали Любен, и он был не дурак подраться, — тотчас же отозвался Планше, мечтательно прикрывая глаза.

— Но вернемся к наречию этих островитян, — предложил мушкетер, потому что, вне всякого сомнения, диалект несчастного лорда Бэкингема языком никак было не назвать.

— Однако, сударь… — начал озадаченный Планше.

— Что такое?

— Однако мне показалось, что лорд Бэкингем разговаривал с вами в тот раз по-французски…

— Неужели?! Хотя, конечно, это, видимо, так и есть. Ведь я понимал все, что он мне говорил, между тем как я не знаю ни слова по-английски.

— Вот видите, сударь…

— Тем более я прав, Планше. Если акцент способен до такой степени все испортить, то что же говорить о самом языке! Однако мы отвлеклись.

— Я почтительнейше продолжаю, сударь. Эти англичане сказали Гримо, что черепахи со всего Карибского моря собираются в этом самом Логерхете для того, чтобы откладывать свои яйца.

— Что ты говоришь, Планше! Черепахи ведь не куры!

— И тем не менее, сударь, это так. В тех краях все набекрень: черепахи больше всего походят на змей в панцире, а откладывают яйца, как птицы. Они это делают на песчаных отмелях, а потом из них вылупляются маленькие черепашки. Так же поступают и крокодилы,

которые там зовутся кайманами.

После разговора с англичанами Гримо вбил себе в голову, что он должен наведаться в этот самый Логерхет — страну черепах. Там, видите ли, вовсе не нужно ни ловкости, ни везения, ни каких-либо приспособлений, чтобы добыть хоть сотню черепах. Ведь эти существа вылезают из воды, чтобы откладывать яйца, и весь песчаный берег так и кишит ими.

По словам англичан, способ охоты до смешного прост. Надо подсунуть под черепаху толстую палку и, орудуя ею, как рычагом, перевернуть ее на спину.

— И все?

— Этого достаточно. Черепаха не может перевернуться без посторонней помощи, а следовательно, она не уползет обратно в море, откуда появилась.

— Что же было дальше?

— А дальше, сударь, этот упрямец отправился… к индейцам.

— Ты хочешь сказать, что он вступил в переговоры с дикарями?!

— Совершенно верно, сударь.

— Но для чего?

— Чтобы они сделали ему каноэ.

— Зачем ему понадобилось каноэ?

— Да все затем же, сударь. Чтобы добраться до этих самых… виноват, сударь, Каймановых островов и Логерхета…

— Хорошо. Но как же Гримо объяснялся с индейцами?

— О сударь! Ему-то как раз договориться с ними было легче, чем любому другому христианину. Дикари ведь привыкли объясняться друг с другом на языке жестов, а их гортанные выкрики уж и подавно языком не назовешь. Как вы знаете, сударь, наш Гримо весьма силен в искусстве пантомимы и прекрасно растолковал дикарям все, что ему было нужно, не раскрывая рта.

Самое интересное, что индейцы почуяли в Гримо родственную душу. Впрочем, меня это не удивило. Дикари прониклись к нему искренней симпатией. Правда, демонстрировали они ее на свой манер.

Престарелый вождь племени подарил нашему молчуну головной убор из перьев попугая. Гримо в нем и впрямь сильно напоминал эту птицу. Однако, когда он захотел вежливо отказаться от такой чести, уверяя, что он недостоин ее, и даже попробовал снять перья со своей головы, вождь сильно расстроился и чуть было не приказал спустить с Гримо шкуру за нарушение обычаев племени. Так что наш немногословный Гримо вынужден был ходить попугаем почти все время, что мы находились на Тортуге.

Вообще-то тамошние индейцы — свирепые с виду ребята. У них в обычае пытать захваченных пленников, привязывая их к дереву и поджигая длинные шипы, предварительно обмотанные тряпьем и вбитые между пальцев рук и ног пытаемой жертвы. Считается, что если пленник при этом улыбается и распевает песни, то он храбрый воин и заслуживает легкой и скорой смерти.

— Как же они поступают, если находится чудак, которому затруднительно распевать песни с горящими шипами между пальцев рук и ног? — с невольным содроганием спросил д'Артаньян.