Сноходец
Шрифт:
— Мне боязно, она так увлеклась, — пожаловался Лешка мастеру Яринки, глядя, как воодушевленно она работает, как светятся ее глаза.
— Дурак же ты, — улыбнулась девочка, услышав разговор.
— Не бойся, просто смотри, как она цветет. Это не оторвет ее от тебя, лишь приумножит ее любовь, — пожилой мастер понимал, что говорит, радуясь ученице. Наверное, есть что-то в учителях, когда они находят тех, кого сочтут достойными передачи мастерства. Наверное, они считают их своими самыми любимыми детьми. И расправляют плечи, молодея, возвращая себе силу, принимая ответственность за своих учеников.
Яринка не противилась, когда за нее решали. Узнав, что учиться самостоятельно и сдавать экстерном ей не впервой, мастер договорился о досрочных экзаменах в вечерке, в которую поступила девочка. Там сильно
И все же на первом месте оставался Лешка. Редко случается, что первая любовь бывает настолько сильной, настолько настоящей и всеобъемлющей. С Яринкой случилось. Она могла не говорить, просто смотреть в его глаза, просто слушать его голос, его песни, тревожный и трепетный перебор струн гитары. Она настолько растворилась в нем, что не могла представить, что этот человек мог не случиться в ее жизни. И отдавала себя без остатка, раскаленными ночами сгорая от любви и страсти. Ей стоило закрыться в этом мире, захлопнуть все окна и двери, беречь свое такое зыбкое счастье, доверившись не разуму, но сердцу. Тогда судьба еще хранила ее, не разрешая никому вторгаться в хрупкий невозможный рай на двоих. И Яринка ласковым котенком сворачивалась у ног своего любимого и засыпала, обхватив его колени. Тогда она еще не слышала всех этих голосов, твердивших, что она достойна большего. Чего же большего, люди, вы с ума сошли?! Такое счастье дается в жизни только раз. Но ненадолго. Иногда кажется, что кто-то сверху завидует, если человек так счастлив, и разрушает эту эйфорию.
Третьей любовью стал Питер. Этот город слишком щедро дарил себя, осыпая девочку драгоценными искрами чудес. Одним из чудес стал Юрка. Такой, казалось бы, знакомый с детства и простой, давний друг предстал совсем в другом обличье. Он искренне обрадовался, что "маленька" теперь здесь, пообещав опешившему Лешке, что "все будет ништяк", он в считанные недели протащил Яринку по всем знаменитым местам Питера, решив, что главным достоянием этого города является рок-клуб, квартирники, тусовки неформалов. Зерна упали в слишком благодатную почву: еще бы, мастер со своими прогрессивными взглядами уже разбудил в девочке протест, но кто же знал, что… Че Гевара получится с цветами и косичками, в потертых джинсах и расшитой на кельтский манер рубашке?
— И как тебя угораздило? — вопрошал Лешка, всеми правдами и неправдами вытаскивая беспокойную возлюбленную из кутузки, в которую тогда гребли всех "неблагонадежных", а новоявленная хиппушка-лапушка относилась именно к таковым.
— Леш, но ведь так неправильно. Нужно что-то менять в этом прогнившем мире.
— Тебе больше всех надо?
— Если не я, то кто?
И снова все по кругу. Очередная акция протеста, очередной арест. Очередное смешливое ворчание Лешки. Его все это забавляло. Он даже не ругался всерьез, вытаскивая ее из очередной прокуренной насквозь "травкой" квартиры. Все же она была ребенком и не могла не поддаться этим новым, ярким, таким невероятным краскам жизни. Она не понимала, что это её бич, её крест на всю жизнь — влюбляться не в людей, в таланты. Лишь так уметь передавать то, что в ней самой храниться, раздаривать по крупицам свою страшную силу, разделять бремя творца на всех. Не тем она родилась человеком, чтобы остаться в стороне. Лешка понимал. Мастер помогал ему понимать, объясняя, что "эту песню не задушишь, не убьешь, но нас с тобой она сведет в могилу, так что крепись, эта сожжет все на своем пути, если ее огонь не перенаправить в созидание". Он не
Как плохо быть взрослой и одновременно несовершеннолетней, Яринка прочувствовала позже, когда вопрос о прописке завис в воздухе. В принципе, проблемы не было как таковой, Фаина без лишних экивоков предложила прописать у себя, а это все же ближе к Питеру, чем союзная республика Украина. Проблема заключалась в том, что нужно съездить выписаться, а это не такой простой вопрос для несовершеннолетних. Потрясая пенсионной и инвалидной книжками, подкрепив их медалью "Героя труда", Фаина выбила разрешение прописать у себя девочку и обеспечила Яринку надлежащей бумагой, без которой ее не выписали бы из дома родителей. Это была простая часть. Оставалось еще столкнуться с матерью и получить разрешение от нее. Вот здесь предвиделись значительные сложности, учитывая отношения дочери и Марии. И все же девочка набралась храбрости и поехала, поскольку дальше тянуть было нельзя, можно нарваться на неприятности с властями.
Малая родина встретила плевком в лицо. Видать, Марии очень уж хотелось отрезать дочери все пути к отступлению. В перевранном искаженном виде о том, что случилось с Яринкой, знал весь городок. Косые взгляды, шепотки за спиной, достаточно громкие, чтобы девочка слышала, как ее презирают, каким ничтожеством считают. Невиданное дело, сбежала из дому в пятнадцать лет, спит с девицей, вовсе потеряла стыд. Ей хотелось стать посреди центральной площади и кричать, что она не убегала, что ее выгнали, что все совсем не так, но… что кому докажешь, когда ты просто никому не нужный здесь ребенок, войну которому объявила собственная мать. Яринка еще не умела противостоять, еще не научилась скалить клыки и защищаться, поэтому молча терпела, пытаясь уговорить Марию дать разрешение на выписку и переезд. Та упиралась и злорадствовала.
Выслушав пару раз по телефону слезы девочки, Лешка сорвался и приехал, взяв на работе отпуск "по семейным обстоятельствам за свой счет". Противостояние превратилось в откровенное издевательство над "нестандартной парочкой". А потом приехала из села Акулина Фоминична, словно почувствовала, что ее присутствие необходимо, словно напоминала о том, что девочка выбрала свой путь, не прячась ни за отцовскую спину, ни за авторитет бабушки. Мария мгновенно притихла, гонор поумерила, но попыталась взывать к разуму, якобы ей не безразлична судьба дочери, и не такого мужа она ей желала. Бабушка выслушала обе стороны, а потом, отозвав девочку, выдала такое, отчего у Яринки брови взлетели вверх, да там и остались. Такого от своей бабули, скромной старушки и селянки, хоть и с дворянскими корнями, она точно не ожидала.
— Яринка, ты понимаешь, что если останешься с ней, то никогда не сможешь принять мужчину в постели?
Девочка опешила. Она и не подозревала, что бабушка станет с ней говорить о столь интимном. А Акулина смотрела на внучку с тихой грустью, сожалея о непростой судьбе любимицы. Она не порицала ее, не отговаривала, лишь сожалела, что девочке выпала слишком сложная жизнь, и началась она слишком рано. А еще увидела то новое, что маревом взрыва сверхновой светилось в глазах внучки. Они долго сидели вдвоем и говорили. Яринка рассказала всё. Бабушка снова покачала головой, пряча слезы. Она всегда знала, но надеялась, что пронесет мимо эту чашу. Лишь обнадежила Яринку, сказав, что не посмеет её никто коснуться из "тех", пока на ней золотая сеть, подаренная Светлой. А потом бабушка вынесла свой вердикт, заставив Марию дать необходимое разрешение. Та артачилась, злилась, но пойти против воли собственной матери не смогла. Все же слово Акулины до самого последнего ее дня оставалось непререкаемым.
Дорога к новому дому была почти радостной, если бы не моральная усталость от нескольких недель вытрепанных нервов. Мужики, ехавшие в одном купе с Яринкой и Лешкой, все время предлагали парню "оторваться от зазнобы" и выпить с ними, чтобы скоротать дорогу. Он не отказывался, но все равно осторожно поправлял одеяло, укутывая девочку, и постоянно говорил ей что-то успокаивающее. А Яринке отказали силы, она весь путь пролежала на полке, не имея возможности подняться. Изможденный организм отказывался подчиняться. Что-то в уверенности девочки дало трещину после разговора с бабушкой.