Смертельная удача
Шрифт:
Он прожил хорошую жизнь, но наслаждался ли он жизнью? Кто его любил? Роберт не может назвать ни одного имени. Мама, наверное, любила, но это было очень давно. Всю жизнь Роберт только и делал, что ждал, что будет дальше. Он не совершил ни одного самостоятельного поступка. Чтобы действовать самостоятельно, нужно быть настоящим человеком, а Роберт давно понял, что он не настоящий.
Он ничего не создал, кроме денег. Да и те потерял.
Он снова задумывается, какую жизнь бы прожил, родись он в обычном доме в обычном городке
Aut neca aut necare. Или ты убиваешь, или тебя. Смысл этой фразы — брать инициативу на себя. Не сидеть и не ждать, пока жизнь возьмет тебя в оборот.
Роберт открывает коробочку и достает пистолет. Он принадлежал отцу. Роберту не разрешали его трогать. «Только этого не хватало, — говорил отец. — Еще мозги себе вышибешь».
Его отец всю жизнь прогибал под себя мир и умер от сердечного приступа в сауне в Марракеше. Его обнаружили голым, он весил тонну, и лишь четверо парамедиков смогли сдвинуть его с места. Через несколько недель сауна закрылась. Даже после смерти он привлек к себе внимание.
Роберт встает и прислоняется к ограждению палубы. Если он застрелится под таким углом, то упадет в море. Никому не придется за ним убирать; он никому не доставит проблем.
Он просто уплывет, как будто его никогда и не существовало.
А может, не стреляться, а оседлать волну и уплыть во Францию? Он мог бы начать новую жизнь. Оставить позади поместье и долги и довериться удаче. Удаче? Кажется, удача его покинула. Ему и так слишком часто везло.
Роберт поднимает пистолет. Нащупывает языком трещинку в верхнем зубе. Она там уже давно — надо было сходить к стоматологу. Но теперь в этом нет необходимости. Не будет больше трещин в зубах, дыр в крыше, счетов на придверном коврике.
Он подносит пистолет к глазам и заглядывает в дуло. Улыбается. Отец пришел бы в ярость.
Когда его палец надавливает на курок, Роберт замечает что-то на горизонте. Присматривается, не показалось ли ему, — но нет, не показалось.
Он видит галеон с широкими белоснежными парусами. Галеон возвращается из Ост-Индии, нагруженный сокровищами.
— Тимоти Далтон? — спрашивает Рон. — Тимоти Далтон?
— Ну да, — отвечает Ибрагим. — Я думал, он у всех любимый Бонд.
— А я еще считал тебя другом. — Рон качает головой.
— Конечно, считал, ведь мы оба полны маскулинной энергии, — отвечает Ибрагим. — Мы — короли джунглей. Как тебе чай с шиповником?
— Прекрасно, — говорит Рон и прихлебывает чай из фарфоровой чашки. — Ты простил меня за то, что я всем соврал?
— Конечно, простил, — отвечает Ибрагим. — Ты посадил злодея в тюрьму с помощью одной бесполезной бумажки.
— Я не знал, что она бесполезная, — говорит Рон. — А если бы он убил меня и прикарманил триста пятьдесят миллионов?
— Тогда Конни
— Меня тоже, — кивает Рон. — Ведь меня бы застрелили.
Ибрагим кивает:
— Как там Сьюзи? В порядке?
— Физически — да, — отвечает Рон. — А в остальном — кто знает. Она сильнее меня. Рада, что Кендрик вернулся.
— Я горжусь Конни, — заявляет Ибрагим. — Кажется, история с Тией кое-чему наконец ее научила. Она решила поступить правильно. А ты не боялся, что она просто возьмет и прикарманит деньги?
— Ни капельки, — отвечает Рон. — Я знал, что она так не поступит.
— Откуда ты знал?
— Она рассказала, почему хочет мне помочь, — отвечает Рон. — И я ей поверил.
— И почему же?
— Она хотела, чтобы ты ею гордился, — говорит Рон. — Хотела показать великому Ибрагиму, что не стоит списывать ее со счетов.
— Хочешь сказать, она ради меня тебе помогала?
— Выходит, что так, — отвечает Рон. — Это она предложила вызвать Криса с вооруженным отрядом. Даже согласилась настучать, лишь бы тебе угодить.
— И угодила, — говорит Ибрагим. — Вот умница.
— Ты, кажется, одного не понимаешь, дружище, — отвечает Рон, — и меня это огорчает, ведь я твой друг.
— Мне кажется, я все понимаю, Рон, — возражает Ибрагим. — У меня весьма четкая и ясная картина мира и представление о себе.
— Ты умен, спору нет, но, кажется, ты не понимаешь, что есть люди, которые тебя очень любят. — Рон прихлебывает чай.
Они оба смотрят в пол.
— Ну, я… — Ибрагим тоже прихлебывает чай. — Любовь — многозначное слово. Оно может значить и то, и это.
— Конни тебя любит, — продолжает Рон. — И я люблю, Боже меня спаси. Тебя любят Джойс и Элизабет. Кендрик. Я знаю, что это не такая любовь, что была у тебя в прошлом, и это твое личное дело, но это тоже любовь. Ты — особенный, Ибси, и я горжусь знакомством с тобой. Все тебя любят.
— Отчасти я согласен, — кивает Ибрагим. — Я чувствую, что иногда людям нравится мое присутствие. Я могу быть надоедливым, я это знаю — не прерывай, Рон, дай договорить…
— Я и не прерываю, — отвечает Рон.
Ибрагим продолжает:
— Но когда я звоню в дверь Джойс, она всегда рада меня видеть. Я, конечно, все еще зол на нее из-за флага Венесуэлы, она же просто наугад его назвала! И знаю, что мы с тобой можем посидеть и поговорить по душам — такого у меня давно не было. Назовем это дружбой. Крепкой дружбой и глубоким неравнодушием.
— Я только троим мужикам в своей жизни говорил, что я их люблю, — сообщает Рон. — Джейсону, Билли Бондсу из «Вест Хэма», когда он выиграл в финале кубка в восьмидесятом году и я случайно встретил его на Бродвей-маркет, и теперь тебе. Вот исполнится Кендрику восемнадцать, и ему скажу.