Случай Растиньяка
Шрифт:
– Аркадий Ильич, «пушка» прекрасно стреляет, даже если она не заряжена. Главное, чтобы противник об этом не знал.
– То есть ты предлагаешь мне блефовать, – уточнил Голощапов.
– Почему блефовать? У вас есть репутация, вот пусть она за вас поработает. Никуда этот ваш Мэлор не денется, заплатит как миленький.
– Заплатит, говоришь? Ну-ну, поглядим. – И Голощапов добавил свою любимую присказку: – Казав слипый: «Побачимо»…
– Кстати, о репутации, – рискнул Герман. – Извините, что я вам советы
– Это как? – насторожился Голощапов.
– Ну, вот возьмите, к примеру, ювелирку, где я работал, – совсем осмелел Герман. – Клейма «липовые», проба ниже заявленной. Контрабанда…
– А ты откуда знаешь?
– Глаза есть, – пожал плечами Герман. – Уши есть. Голова пока работает. Как бы вы такие цены держали, если бы не контрабанда да поддельная проба? Себе в убыток торговать? Так не бывает. Только рано или поздно вас на этом накроют, и будет большая неприятность.
– Не накроют, все на Лёнчика записано.
Но Герман покачал головой.
– Думаете, он вас не сдаст? Да и несолидно как-то для такого человека. Вы же тяжеловес!
Голощапов страшно рассердился, но ему польстило слово «тяжеловес». Так президент Ельцин называл Виктора Черномырдина, одного из немногих людей в России, вызывавших у Голощапова искреннее уважение.
Он погрузился в задумчивость и до самого дома больше не проронил ни слова, но когда приехали, вдруг бросил:
– А ну зайди ко мне.
– Мне машиной надо заняться, Аркадий Ильич.
По протоколу машину полагалось вымыть, проветрить, провести техосмотр, а главное, проверить ее на наличие «жучков» и любых других посторонних предметов. Ведь в ней ехал субчик с полуопущенным веком. Мало ли что он мог подбросить! Один косячок марихуаны или пара патронов, а потом тебя тормозит милиция, и иди доказывай, что ты не верблюд. Даже бомбу подкладывать не надо.
– Без тебя найдется, кому машиной заняться. Что у меня, рук, что ли, мало? Идем!
Герман покорно отправился за Голощаповым в его покои.
– Садись, – приказал Голощапов, войдя в кабинет, отделанный кожей табачного цвета, и сам сел в мягкое кресло. – Есть-пить хочешь?
Герман был страшно голоден, но от «есть-пить» вежливо отказался.
– Ну а я водочки выпью перед обедом. С твоего позволения, – иронически добавил Голощапов и нажал на кнопку электрического звонка. – Черт, жрать уже охота! Полдня проездили!
На звонок явилась немолодая горничная в темно-синем форменном платье, фартучке и наколке с подносом в руках. На подносе стояла запотевшая рюмка водки – Герман уже знал, что эти большие стеклянные фужеры, с гладкими стенками без резьбы, держат специально для хозяина в холодильнике, чтоб запотевали, – графинчик водки и тарелка с закуской.
Закусывать Голощапов любил нарезанной тонко, как папиросная бумага, ветчиной
Голощапов одним духом махнул сто пятьдесят граммов водки, крякнул, закусил бужениной с хреном и откинулся на спинку кресла.
– Что ты там базлал насчет работы вбелую?
– Ну, о ювелирке я уже сказал. Можно здорово погореть. Теперь зарплата. Мы все получаем в конвертах. Пора переходить на белую зарплату…
– Вот еще! – возмущенно фыркнул Голощапов. – Налоги платить? Вот они у меня получат! – И он показал Герману здоровенный кукиш. – Они меня больше дурили, чем я их.
– Ну, как хотите. Мое дело предложить, ваше дело отказаться. – Герман встал. – Разрешите, я пойду, Аркадий Ильич?
– Погоди, погоди. Вот торопыга… Объясни мне, старому дураку: на кой ляд мне платить налоги?
– Это только кажется, что вы экономите, не платя налоги. На самом деле вы тратите на взятки, на подкуп гораздо больше. Да и времена меняются. Это может стать опасным.
Совсем еще недавно, в советскую эпоху, Голощапов мечтал работать в открытую. Но не смог, натура не позволяла.
Герман говорил, а сам понимал: все без толку. Такая уж сформировалась психология в деловой среде. Не платить налоги. Не отдавать долги. Не возвращать кредиты. Поэтому многим бизнесменам приходилось заводить собственный банк: уж у себя-то самого воровать не будешь. Тупик. Выхода Герман не видел.
– Ты мне лучше скажи, что мне сейчас делать? – прервал его размышления Голощапов.
– Сейчас? – встрепенулся Герман. – Сейчас советую набрать рублевых кредитов, а все активы перевести в доллары. Курс не продержится и года.
– И откуда ты все это знаешь? Я твое дело смотрел, ты ж на мехмате учился?
– Это неважно, где я учился. Нас учили думать.
– Ладно, подумаем. Ты мне вот что скажи… – Голощапов помолчал. – Допустим, я тебе денег дам на белую фирму…
– У вас есть Фраерман, – перебил его Герман. – Я с Леонидом Яковлевичем конкурировать не буду.
– Лёнчик? – изумился Голощапов. – Да Лёнчик – это ж камса, ему что прикажут, то он и сделает. За Лёнчика ты не волнуйся.
Герман знал, что камсой, мелкой рыбешкой, советские партийные бонзы презрительно называли свою «кузницу кадров» – комсомол. Он и сам в свое время был комсомольцем, правда, положенного срока не отбыл: комсомол кончился раньше. Его поражало, что Голощапов так нерасчетливо и недальновидно унижает Фраермана прямо в лицо. Герман не сомневался, что когда-нибудь Голощапову это отольется, но вслух ничего не сказал. Человек взрослый, сам должен понимать.