Слон и кенгуру
Шрифт:
— Так или иначе, — тоном отчаявшегося человека продолжил он, — повсюду будет вода. Вода. Понимаете? Вода будет везде — в Дублине, в Лондоне, в Кашелморе, на Арте, Дичи, Телячьем Парке, Пахотном Поле, на Лужке, Слейновой Луговине и на Заднице Келли.
Это все были названия облегавших Беркстаун выпасов.
— Так чего, и на Скаковом Кругу тоже?
А это уже было название поля соседней фермы.
— Да! Боже Милостивый, вы английский язык понимаете? Вода будет везде. Вам это понятно?
— Понятно, — без всякой уверенности ответила миссис О’Каллахан.
— Ну так вот. Когда уровень ее начнет подниматься, Микки, вам, мне, Домовухе, священной кошке и всем животным, каких мы раздобудем, придется погрузиться
— Хотя я вот не понимаю, — продолжал мистер Уайт, в голосе которого теперь тоже проступило сомнение, — что же случится с теми, кто будет в это время плыть по морю на лайнерах и военных судах? Если Всемирный Потоп не протянется столько времени, что все они успеют перемереть с голоду, я не вижу, как это им удастся утонуть. Хотя, возможно, у них не будет семян, чтобы высадить их, когда и сами они высадятся на сушу, и все они перемрут с голодухи уже в ее жидкой грязи. В общем, это дело Архангела Михаила.
— Теперь, нам придется плыть в сенном сарае, а вся поверхность земли уйдет на неопределенное время под воду — дней, может, на сорок, если судить по последнему Всемирному Потопу, — хотя, по-моему, за такое время на военных судах никто оголодать не успеет, — а когда вода, наконец, спадет, у нас под ногами окажется грязь и ничего больше.
— Так это чего же тогда от моих ковров-то останется?
— А ничего от них не останется. Прежде всего, не думаю, что мы высадимся на сушу именно там, откуда отплывем. В океане существуют, предположительно, течения, пусть даже проседание земной коры направление их и изменит. Может, нас и вовсе в арктическую зону занесет. Кстати, надо будет взять с собой теплую одежду. Попадем в тропики, бросим ее, однако если у нас такой одежды не будет, так мы в нее и облачиться не сможем. Вы, миссис О’Каллахан, прихватите с собой вашу шубу.
— А к тому же, насколько я в состоянии судить, общее проседание может полностью изменить климат земли… Впрочем, я говорил о грязи и иле. Ил проведет под водой сорок, или сколько там, дней, а вода-то соленая. Это вам не какой-нибудь разлив Слейна. Всемирный Потоп прокатится по всему земному шару и, скорее всего, соленая вода поглотит пресную. Точно сказать не могу, но думаю, что сорокадневное пребывание под соленой водой убьет все деревья и прочее. Вот потому нам семена и потребуются. Как только вода сойдет, а ил отвердеет, придется взяться за работу — пахать и сеять. Кстати, нужно будет прихватить плуг, а мне — научиться им орудовать. Запряжем в него Нэнси или корову. А в придачу к Нэнси прихватим жеребчика. И еще, нам понадобятся припасы, на которых мы продержимся целый год, до первого урожая.
— Резиновые сапоги брать будем? — спросил Микки.
И он, и миссис О’Каллахан начали проникаться пониманием проблемы — не меньшим, чем у мистера Уайта.
— Если хотите, возьмем. Они, конечно, сносятся, придется лапти плести. Но, вообще-то, сейчас не об этом речь. Нам нужно список составить. Погодите, я схожу за столом и стулом…
Выйдя из кухни со стулом, он отправился было на поиски Герати, но очень скоро вернулся — вместе со стулом — назад.
— Микки, вам и Томми Планкетту придется, как обычно, заняться жатвой. Нам потребуется много зерна. И травного семени тоже. Теперь, миссис О’Каллахан, где сейчас Филомена?
— В комнатах прибирается.
— Отправьте ее сегодня домой. Путь этот вечер отдыхает. И скажите, что примерно через месяц вы ее уволите. Только о Великом Потопе ничего ей не говорите.
Филомена стояла в одних чулках у двери и подслушивала — то была одна из сторон беркингстаунской жизни, о которой миссис О’Каллахан вечно забывала. Впрочем, оно было и без разницы, поскольку из всех услышанных ею слов Филомена понимала лишь каждое десятое, и потому в этот вечер она сообщила двадцати трем своим братьям и сестрам, что О’Каллаханы собираются уехать в Америку.
Мистер Уайт снова вышел, неся с собой все тот же стул.
И снова вернулся, чтобы сказать:
— Боюсь, ветровой генератор придется демонтировать. Я попробую собрать его в каком-нибудь другом месте, но не скоро. Может быть, мне удастся соорудить кожух вокруг каминной трубы, которая идет из гостиной, и привинтить треногу к нему.
Спустя недолгое время, миссис О’Каллахан, вглядываясь сквозь щелку в кухонных
Миссис О’Каллахан задернула занавески поплотнее, и принялась за работу — в подводном сумраке, от которого у нее разыгрывался ревматизм, — она уверяла, что, когда на кухонную плиту падает солнечный свет, та, бывает, и сама собой разжигается.
Глава VI
Был вечер. Все трое сидели в выбеленной кухне — за оттертым дочиста столом, под электрической лампочкой. Мистер Уайт добился, наконец, составления списков.
Миссис О’Каллахан, перед которой покоились на столе линованная тетрадка и пузырек чернил, в коем только и было содержимого, что миллиметровая засохшая корочка на дне, держала в руке перо с похожим на два перекрещенных пальца острием. Мистер Уайт имел в своем распоряжении записную книжку размером ин-фолио — ее, пожалуй, можно назвать и бухгалтерской книгой. Микки же выдали кусок оберточной бумаги и карандаш особой твердости, единственный, оставленный в доме Филоменой. Кончик карандаша Микки уже сломал, но тем не менее продолжал писать — деревяшкой, — впрочем, результат у него все равно получался тот же самый.
Списки, ими составляемые, были озаглавлены так: ЖИВОТНЫЕ.
Мистер Уайт постановил, что каждый вечер каждому из них следует составлять свой собственный список, после чего все три будут сличаться и обсуждаться. Первым делом они составят списки животных, затем орудий, затем провизии — ну и так далее. Мистер Уайт строчил споро. Миссис О’Каллахан писала словно бы рывками — округлыми, трудными буквами, из каких она составляла перечни покупок. Микки же вел себя совсем, как художник. То есть, вносил в свое слово все новые штрихи — он, собственно говоря, только одно и начертал, — добавлял завитушку или новую букву, или вычеркивал старую и рисовал поверх ее новую.
Домовуха сидела в углу, подъедая свежий клей. У этой собаки, как и у хозяина ее, имелись свои пунктики. Говорят, что люди многознающие обретают в конечном итоге сходство с существами, к которым они питают особый интерес — тот же Дарвин под конец жизни сильно смахивал на обезьяну. Но справедливо и обратное — большинство животных приобретают сходство с людьми, к которым они неравнодушны, и Домовуха исключения не составляла. В течение жизни ей приходилось уживаться с таким количеством змей, соколов, ястребов, кречетов, воронов, муравьев, древоточцев, ежиков и иных представителей фауны, коих коллекционировал мистер Уайт, что в конце концов Домовуха начала составлять собственную коллекцию. К примеру, она питала особое пристрастие к недельного возраста цыплятам. Каждую весну, когда они вылуплялись, Домовуха посещала всякую их кормежку. Время от времени она подстерегала одного, брала его в пасть, — нисколько не повреждая, — относила в столовую, выпускала под обеденный стол и наблюдала за тем, как он там бегает. Куры, уже повзрослевшие, завидев Домовуху, ударялись в паническое бегство. Еще одной сферой ее интересов был мир насекомых. Она посвящала немалое время ловле мух и дразнению пчел, обитавших в прихожей. Изучала повадки рогохвостов, за которыми могла наблюдать целыми днями, сидя на подоконнике мастерской. Она была также гордой владелицей дикого крольчонка, которого брала с собой на ночь в постель — в постель своего хозяина, — а также юного зайчика. Ни тому, ни другому спанье с Домовухой и мистером Уайтом никакого удовольствия не доставляло, крольчонка извращенность этого положения нередко доводила до приступов бешенства, в коих он кусал их обоих. Многие полагают, будто крольчата это такие очаровательные комочки пуха, на самом же деле они — существа весьма холерические, решительно никакой терпимостью не обладающие. А еще Домовуха держала уток, индюшек и осиротевшего ягненка. Немало интересовали ее и ласточки, обитавшие в инструментальном шкафу, ежей же она просто обожала, у нее даже была для них особая разновидность полайки. А вот щенков Домовуха не любила.