Слон и кенгуру

Уайт Теренс Хэнбери

— Да пропали они пропадом, ваши джинтельмены! — страстно возопил мистер Уайт. И, бросив лещину на кучу навоза, отправился искать миссис О’Каллахан.

Таковая пребывала на кухне.

Мистер Уайт машинально раздернул шторы, дабы свет упал на огонь, — как делал всякий раз, что входил сюда (а как выходил, она их задергивала).

И сказал:

— Я собираюсь, миссис О’Каллахан, купить электроплитку, которая будет питаться от нового ветряка. Так мы сумеем сэкономить место, которое придется, если мы станем готовить в Ковчеге еду иначе, отвести для горючего. А теперь мне нужно, чтобы вы представили, как отправляетесь в Кашелмор за еженедельными покупками, но только подумали бы не о неделе, а о годе. Понимаете? Представьте, что направляетесь в

Кашелмор, дабы закупить всего на год, и составьте список. Включите в него все, что вам понадобится на кухне, чтобы прожить целый год. Соль, чай, перец, сахар, мыло, муку, и так далее. И не по фунту — или сколько вы обычно берете — а на целый год. Всего нам, разумеется, не увезти, но, когда список будет готов, мы его подсократим. Сможете, как по-вашему?

— Пока не сварю обед, ничего не смогу, — не без тревоги ответила миссис О’Каллахан.

— Спешить некуда. Сгодится любое время.

— Уголь тоже вставить?

— Нет, — сказал мистер Уайт. — При наличии электрической плитки уголь будет ни к чему.

И он подавленно застыл у окна, вдруг ощутив себя старым и ни на что не годным. Ведь наверняка же все перепутает, думал он. Чаю окажется слишком много, соли слишком мало, да и та, как обычно, раскиснет в жидкую кашицу. Никто из них даже арифметики, и той не знает. И какой выйдет толк из его стараний? Какой смысл возиться с дурацким Ковчегом, дырки сверлить для болтов и прочее, если все так или иначе пойдет прахом? Какой смысл приставать к Микки, чтобы он урожай собрал, или к миссис О’Каллахан, чтобы она не задергивала шторы? И тот, и другая слишком стары, им уже не перемениться. Да если на то пошло, какой смысл делать что бы то ни было для ирландцев, которые и лозоходству-то учиться не хотят? Кто они, вообще говоря, такие? Просто-напросто отребье всех, какие водились на свете с доисторических времен, народов-неудачников, согнанное на этот вечно накрытый дождевой тучей остров, последнее прибежище бестолковых неумех. Они полагают, что от солнечного света дрова загораются, что луна меняет погоду, — да Бог их знает, чего они еще полагают. Не удивлюсь, если им представляется, будто Луна — это светящийся воздушный шарик, который кто-то надувает, а после спускает из него воздух. Никаких представлений о тени, которую отбрасывает Земля, о географии — ни о чем на свете. В них только и есть хорошего, что умение со страшной скоростью истреблять друг дружку. Сколько убийств случилось тут за последний месяц? Один мужлан жену в колодец спустил, да еще индюком сверху прихлопнул; другой родного брата топором искрошил и побросал, что осталось, в болото; еще один собственной бабушке башку сечкой оттяпал и… и… И ведь все это было бессмысленно, да и сделано-то тяп-ляп. Весь остров усеян тупыми орудиями, кои убийцы даже спрятать и то позабыли. А кто у нас во всем белом свете профессиональные душегубы, а? Ирландцы да итальянцы. Хоть в Чикаго, хоть где. Да они и меня, пожалуй, ухлопают, прежде чем покончат друг с другом. Чтобы за сигаретой далеко не ходить или еще ради чего. Слава Богу, Микки — человек робкий. Побоится промазать с первого раза и только зазря пораниться. И ведь не скажешь, что я ему так уж не нравлюсь. Просто найдет на него такой стих, обычная история…

И какой смысл с этим бороться? Дело же не в О’Каллаханах, весь остров таков. С не меньшим успехом можно пытаться перевоспитать Альпы. А зачем их перевоспитывать, а? Зачем вообще переселять куда-то людей в этом дурацком Ковчеге? Почему бы не бросить их здесь на погибель?

Зачем, в конце-то концов, жить? — думал мистер Уайт. Ну, решительно не понимаю, чего это мы так тужимся. Что наша жизнь? Сплошной ревматизм да заполнение анкет.

И он пошел в огород.

Микки дожидался его в безопасном удалении от ульев. Он отыскал ореховый прут и почти лишился дара речи из-за страстного стремления, сомнений, скромности и страха. Голову он понурил, смотрел искоса, поверх своего красного носа, ни дать ни взять попугай, просящий, чтобы ему почесали макушку, при этом Микки еще и ухмылялся,

ковырял носком ботинка землю, засовывал палец в рот, покручивался на каблуках, хлопал полами пиджака и, смущенно краснея, выставлял прут напоказ.

— Итак, Микки.

Микки захихикал.

Мистер Уайт в точности знал, когда они потерпят неудачу. Когда придется поднять перед собой прут, что потребует простого, но усилия. Однако маленький человечек желал совершить попытку, а это уже было достоинством, которое заслуживало поощрения. Кроме того, Микки походил на ребенка, просящего, чтобы ему устроили праздник. Лозоходство оказалось, подобно вязанию, заразительным.

— Ну хорошо, — грустно произнес мистер Уайт. — Пойдемте под буки, там и попробуем.

Когда с первой частью демонстрации было покончено, настал черед парного управления лозой.

— Теперь, Микки, мы сделаем это вместе. Возьмите вот этот отросток игрека в левую руку. Нет, не в эту. Крепко прижмите большим пальцем место обреза. Вашим большим пальцем, Микки. Да нет, другим. Ну, смотрите, я сейчас покажу.

Он сгреб в ладонь все пальцы Микки, включая и большой, и принялся решительно расставлять их по порядку, один туда, другой сюда, обвивая ими прут и расправляя, словно побеги ползучего растения, в разные стороны. Пальцы были красными и влажными.

— Вот так. Теперь держите левый отросток левой рукой, покрепче. Я же возьмусь правой рукой за правый, а свободные руки мы соединим, чтобы получился замкнутый контур. Мы будем держаться за свой отросток развилки каждый, я буду сжимать левой рукой вашу правую, и по контуру потечет ток. Нет, дайте другую руку. Вот, правильно.

Мистер Уайт мужественно ухватился за влажную лапу Микки, — он когда-то растил у себя дома жабенка, — они стояли бок-о-бок, рука в руке, держа лещину между собой.

— Теперь, Микки, нужно поднять кончик прута в воздух. Для этого нам обоим следует изогнуть запястья.

Мистер Уайт свое изогнул, а Микки, разумеется, свое не изогнул, — решив посмотреть сначала, как это делается, — и лоза замерла в воздухе наперекосяк, наподобие Лаокоона.

— Подождите. Держитесь за прут, Микки, а руку мою отпустите. Да нет, отпустите. Нет-нет, не прут, руку. Молодец. Так вот.

Высвободив левую руку, мистер Уайт приподнял ею лозу. При этом ему и Микки пришлось слегка повернуться, точно танцорам с саблями, ныряющим в «моррисе» под свои клинки, — и завершив полупируэт, они вновь оказались стоящими бок-о-бок, держащими над собою пруток. И опять взялись за руки.

Все это время Микки молчал, не сводя глаз с лозы.

— Так. Теперь постойте с минуту неподвижно, прислушиваясь к себе. Прислушайтесь к земле под вашими ногами, к силе, идущей из моей руки в вашу, и думайте о лозе. Держите ее крепко. Ни о чем другом не думайте. Просто слушайте нас обоих, и землю под нами, и пруток впереди. Чувствуете его?

— Да, — прошептал Микки.

— Сейчас мы медленно пройдем вперед, на несколько шагов. Нет, медленно. Ногу ставьте твердо и шагайте вместе со мной.

Впрочем, вперед они двинулись рывками, своего рода гусиным шагом, как парашютисты-десантники при беге парами.

— Стоп. Это слишком быстро. Не скачите так, Микки. Передвигайтесь размеренно и не думайте о ваших ногах. Думайте о моей руке и о лозе. Ну-ка, медленно и плавно…

Слегка пригнувшись, будто краснокожие на тропе войны, они продвигались вслед за лозой — взгляды прикованы к ней, ладони склеены потом Микки, в головах ни единой мысли о чем-либо на свете.

— Начинается. Замрите. Чувствуете?

Микки смог только кивнуть.

— Тогда еще три шага. Тихих. Вот оно. Держите прут как можно крепче, Микки. Не отпускайте его. Держите. Видите, это не я им двигаю, он сам. Еще один шаг. Держите. Еще. Встали. Вода под нами, Микки. Не выпускайте лозу. Еще один. Здесь!

Пруток перевернулся и указал комлем в землю.

— Он повернулся, — сказал Микки.

Голос у него был, как в церкви.

— Да.

— Я не смог его остановить.

— Не смогли.

— Он сам перевернулся.