Слёзы Рублёвки
Шрифт:
И на Серебрякова в упор глянули светлые, стальные глаза…
Х-12
— Витя, здравствуй!
— Привет! — после паузы глухо бухнуло в трубке.
Настя внутренне подобралась.
— Прости, что беспокою, — ах, как хотелось спросить: 'Ты не один'! — У меня к тебе просьба… очень большая.
Лёгкая пауза на том конце.
— Слушаю тебя… — да что он, прямо Штирлиц при разговоре с Кэт при Мюллере!
Короткая злость помогла справиться с волнением.
— Витя, не мог бы ты пару-тройку дней провести у нас
* * *
12.
Трубку брать не хотелось. Вот не хотелось и всё! Звонок отвлёк от главного.
От мыслей о Вите.
Точнее, о том, что сказал Антон.
Что ей надо объявить мужу войну. Войну за освобождение себя из-под его власти.
И победить.
Ничего себе, психотерапевт! Это она, значит, с ним договаривалась о возвращении мужа и сохранении семьи! Ничего себе развернул… Особенно, если вспомнить, как в самом начале просил не рубить с плеча и первым делом вообще выкинуть из головы ту шлюшку.
Правда, дальше он говорил про 'превращение войны гражданской в войну империалистическую'. У кого это было, у Ленина, что ли? Там, правда, кажется, наоборот…
Но, в общем, приказ-указ-совет-рецепт доктора заключался в осуществлении нового поворота в борьбе за Витю.
Как это сделать, Настя плохо представляла. Понятно вроде бы всё: 'Поднимитесь сами' — ещё б сказал, 'с колен'. 'Выдерните себя за волосы' — ага, Мюнхгаузеном ей ещё не приходилось бывать! 'Станьте нужной и важной окружающим'. 'Завоюйте людей и увидите, как они это оценят!' Да уж, эта стерва оценит, пожалуй!
Это было даже приятно — сидя в кресле с ногами, придумывать возражения на слова Антона. Она знала, верила уже, пожалуй, что он снова окажется прав. Но возражать было интересно — она словно возвращалась при этом в себя прежнюю. В ту, которая управляла не только собой и горничной, но и большим коллективом. В том числе мужиками, этими… м-м…
Вот ведь беда! Знаем ведь, кто они такие и какие они в этом своём 'кто'. В большинстве похожие на… на собственные половые украшения. Нелепо приспособленные, большую часть времени не функционирующие, и уж прямо скажем, не сильно эстетичные. И озабоченные только тем, как не упасть… скажем, в грязь лицом. Но при всей этой озабоченности способные к… хи-хи… удовлетворительной работе только под аккуратным и чутким женским руководством.
Вот, Настька, и стала ты феминисткой, подумала она весело. Как там это в интернете приводили формулировки наиболее агрессивных представительниц этого течения: vaginal american — американская женщина. А мужчина — potential rapist, потенциальный насильник.
Ей даже захотелось отыскать в сети тот блог — там масса забавного было, как она помнила. Этот термин — 'потенциальный насильник' — был введен какими-то лихими студентками, которые расклеили в аудиториях списки
Ещё там прелесть была с разницей между чрезмерным зрительным контактом и недостаточным зрительным контактом. Впрочем, для мужиков и то, и другое было плохо: insufficient eye contact являлся оскорбительной формой сексуального приставания, когда мужчина избегает смотреть на женщину, чем лишает её уверенности в себе. А excessive eye contact был тоже оскорбительной формой сексуального приставания, потому что тоже лишал женщину уверенности. Словом, куда ни кинь — всё клин! Всё, что может рассматриваться, как мужское внимание к противоположному полу, может трактоваться как сексуальное преследование.
Настя, хихикая — надо девкам показать, пусть посмеются тоже — как раз и зарядила яндекс на поиски этого материала, когда заиграл мобильник.
Она глянула на экранчик. Сэнди. Вот только её не хватало! Хотя… как раз сейчас её можно будет быстро утешить при очередном рассказе про очередную потерю. Зачитать права американских феминисток, пусть воспримет, как надо относиться к мужикам.
Но Сэнди на сей раз защебетала довольным голосом и с долей деловитости:
— Слушай, ты хочешь в ящик попасть?
— В ящик? — не поняла Анастасия. До сих пор она знала выражение 'сыграть в ящик'. Но этого она уже не хотела. С того памятного вечера, когда только мысль о Максимке и удержала её от непоправимого поступка.
— Ну, знаешь, мой так телевизор называет, — пояснила Сэнди. — Я, говорит, в ящике работаю.
О! Значит, какой-то новый 'свой' у неё объявился. Надо бы у неё осторожно выведать, кто это такой. За своими проблемами и переживаниями Анастасия совершенно забыла, что там у подружки на личном фронте. Телевизионщиков у неё вроде бы прежде не было…
Сэнди, между тем, продолжала:
— Это, знаешь, этот, как его, новый канал. 'Семейный'. То есть там какая-то ерунда до сих пор была, а потом там владелец сменился, и они решили канал для дома устроить. Денег им отвалили на это — кучу! — не могла не отметить Сэнди.
— Ты слушаешь? — переспросила она строго.
— Да-да, — ответила Анастасия. — Только знаешь, я, наверное, не подойду. Вовсе не собираюсь глупо сидеть в зале на стульчике и изображать аудиторию для каких-то говорящих голов.
Подружка помолчала, переваривая сказанное.
— Фу ты, — после паузы воскликнула она. — Ты меня сбила с мысли! Какая аудитория? Не-ет, у них там другая задумка. Они хотят сделать циклы разных передач для домохозяек. Одна из них — как сервировать стол, вообще как украшать это всё дело к приходу гостей. Ну, я тебя сразу и вспомнила! Ты же у нас практически жена фарфорового короля. Ты ж это всё знаешь. Вот и расскажешь! И сама развеешься, и денег получишь. И этому твоему покажешь…
Вот тут можно не сомневаться. 'Твой' в сэндиных устах был её Витька. Которому Настя теперь что-то должна была показать с помощью дурацкой передачи про украшение стола.