Слэн
Шрифт:
Ди-исаринн сказал:
— Если это блеф, то я при всем своем желании не могу на него поддаться, потому как мне больше некуда деваться.
В состоянии человека-рыбы Кемп мог слышать и понимать человеческую речь, но говорить он не мог.
Ди-исаринн продолжал:
— Это очень интересно, что тот самый Шелки, мысли которого я в данный момент не могу читать, пошел на огромный риск, поднявшись на борт моего корабля. Твой компьютер помог тебе ко мне приспособиться, но, может, ты в большей степени поддался тогда желанию, которое я пытался пробудить в тебе, чем мне показалось?
Кемп напряженно думал: «Работает. Он не заметил, как заговорил на эту тему».
Уровневая логика начинала приносить плоды. Это странный мир — мир логики. На протяжении почти всей своей долгой истории человек был движим механизмами сознания и нервной системы, механизмами, о которых он и не подозревал. Центр, ответственный за сон, усыплял его; центр бодрствования — пробуждал; механизм ярости мобилизовывал человека для атаки, механизм страха бросал его в бой. Существовало также еще сто с лишним великолепных в своем совершенстве механизмов, каждый из которых выполнял свою особую задачу, но эффективность их функционирования была снижена из-за того, что человек не понимал их возможностей до конца, а лишь время от времени послушно следовал их сигналам, когда то один, то другой из них активизировались в силу непредсказуемого влияния действительности.
Во время этого периода поведение человека определялось терминами «честь» и «рамки приличия», «благородство» и «неблагородство». Но стечением времени пришло знание о нейромеханизмах, появилось умение управлять ими — сначала одним, потом другим, а затем — многими.
Начался настоящий Век Знания. Руководствуясь как раз этим знанием, Кемп спросил у себя, был ли уровень Кибмадина выше или ниже, чем, например, уровень той же самой акулы? Он решил, что этот уровень был ниже. Это можно было бы сравнить с тем, как если бы каннибализм считался нормальным явлением человеческой жизни. Каннибализм определялся более низким уровнем логики.
Акула была относительно чиста и безгрешна в своих рамках. Она живет по принципу обратной связи и поддерживает хорошо сбалансированное существование. Она не стареет, как люди, а взрослеет и становится длиннее. Варварски простая система. Двигается — вот ее закон. Какая поэзия заключена в движении, движении в безбрежном глубоком море, породившем акулу! Движение заключалось в простой схеме: недостаток кислорода — возбуждение, плывет быстрее; достаточно кислорода — замедленные движения, дрейф или полная остановка. Но ненадолго. Постоянное движение — вот вся жизнь акулы.
Поглощение пищи уже само по себе более примитивно и принадлежит более низкому уровню, восходя к древним временам зарождения клетки. Таким образом, могущественные Кибмадины, эволюционируя, сохранили во всех своих многочисленных формах один элемент, который делал их уязвимыми и от которого не избавишься, как бы мастерски они ни управляли другими основными механизмами своего организма…
Ди-исаринн чувствовал себя спокойно и не терял контроля над собой. К несчастью, Шелки сделал очень точный анализ структуры Кибмадинов. Но собственно, это не имело большого значения. При других обстоятельствах Земля, конечно
И поэтому какой-нибудь другой расе придется испытать на себе экстаз, в который приходишь, будучи поедаемым в момент наивысшей точки акта любви.
Какой радостью наполняется все твое существо, когда от десятков миллионов клеток получаешь сначала сопротивление, ужас, неприятие, а затем совершенно обратный набор ощущений: каждая частица существа просит, чтобы ее съели, жаждет, умоляет, требует…
Спокойствие Ди-исаринна уступило место возбуждению, по мере того как в его сознании появились картины и ощущения, вызванные десятками тысяч воспоминаний о пиршествах любви.
«Я действительно всех их любил, — подумал он печально.
— Плохо, конечно, что их воспитанием не было заложено любви к наивысшему наслаждению, которое получаешь во всепоглощающем конце сексуальной оргии».
Ди-исаринна всегда беспокоило то, что подготовку к акту любви следовало держать в секрете, особенно с теми существами, которые мысленно могли передать информацию себе подобным, тем самым предупредив их. Самое большое удовольствие приходило в тот момент, когда становилась известной развязка и партнер по любовной утехе превращался в дрожащее, испуганное существо, которое старалось успокоить сильно бьющееся сердце.
— Когда-нибудь, — говаривал он тысячам своих любовных партнеров, — я встречу того, кто съест меня. И когда это случится…
Он всегда старался убедить их, что ему доставит только радость, когда его будут пожирать.
Тот переворот в ощущениях, который испытывали жертвы, был неотъемлемым условием жизни: стремление умереть было так же сильно, как и стремление выжить.
Находясь перед резервуаром и глядя на Кемпа, Ди-исаринн почувствовал нарастание желания, когда мысль о том, что он может быть съеденным, словно легкая фантазия, промелькнула у него в мозгу. У него и раньше возникали такие картины, но никогда не были они столь сильны.
Он не заметил, как миновал точку, после которой уже не было возврата. Не отдавая отчета в своих действиях, он отвернулся от резервуара. Забыв о Кемпе, он быстро превратился в одну из жизненных форм, которую еще прочно держала его память, — с длинной шеей, гладкой пятнистой кожей и мощными зубами. Его память цепко и с любовью сохранила образ такого существа. Представители этой расы были объектами любви Кибмадинов сравнительно недавно. Их тела обладали особой нервной системой, которая доставляла просто мучительное наслаждение.
Ди-исаринн едва сдерживал свое нетерпение.
Как только он превратился в это существо, его длинная шея изогнулась. Мгновение спустя зубы, в которых сконцентрировалась безжалостная жажда Кибмадина кусать, отхватили целое бедро. Боль оказалась настолько ужасной, что он пронзительно закричал. Но в его очарованном мозгу этот крик отозвался лишь эхом тех бесчисленных криков, что в прошлом вызывали его укусы. Сейчас, как и тогда, этот звук возбудил его так, что он не мог больше сдерживать себя.