Следы под окном
Шрифт:
«Он такой же несмелый, как и я, — догадалась и удивилась Алена, — тоже стесняется… А может, боится? Это же мне надо бояться».
— Значит, поедем в воскресенье? — повторил он приглашение.
— Воскресенье завтра.
— Ах, черт, я и забыл. Не в это, а в следующее.
Так они и не открылись друг другу, не сказали то, что хотелось, но и без тех несказанных слов обоим было ясно, что вдвоём им очень хорошо. Возвращались назад под руку, то он брал её под локоть, хо она, и это их смешило.
Своим женским чутьём Алена поняла и довольно
Начали попадаться отдыхающие, Зимин не обращал ни на кого внимания, не отвечал на реплики, шёл с каким-то просветлённым лицом и улыбкой под усами. Алена поверила, что улыбка та добрая, крепче взяла Зимина под руку и уже не отпускала.
Танцы на веранде были в разгаре. Звучало танго. Среди танцующих они увидели Валерию и Цезика. Она, властно обхватив партнёра, положила голову ему на плечо, а он, чувствуя важность момента, старался выглядеть соответственно — подтянулся, распрямил грудь и выглядел смешным.
К Зимину и Алене подошёл Семён Раков, насмешливо хмыкнул, кивнув на веранду:
— Гляньте, что за танцы. Шаркают и шаркают ногами. А зачем шаркают? Подмётки только протирают. Не запасёшься обуви на такие танцы. А они все шаркают.
Алена была не против потанцевать и ждала приглашения от Зимина, а он не пригласил, потянул за руку, и они отошли от веранды. Возле скамьи, стоявшей в стороне от тропинки, Зимин вдруг остановился, показал на спинку. Алена глянула, но ничего особенного там не заметила.
— Верёвочка, — сказал он.
— Ага, верёвочка, — увидела и Алена.
— Вот я сейчас и проверю, — засмеялся Зимин. — Проверю. — Он взял верёвочку и стал завязывать на ней узелки. — Сделаем так, как женихи из новозеландского племени. — Глаза его светились по-мальчишески озорно и хитровато.
Зимин завязал три узелка, спросил, хватит ли.
— Ещё вяжите, — ответила Алена и вдруг посерьёзнела, насторожилась, словно то, что она должна была сейчас сделать — развязать узелки, — была не забава, не игра, а решение её судьбы. — Вяжите, да потуже.
Зимин завязал ещё и подал ей верёвочку. Она, спрятав за спину руки, какой-то миг смотрела не на верёвочку, а ему в глаза, в которых ещё прыгали озорные чёртики, и он под этим внимательным, вопрошающим взглядом тоже посерьёзнел, перестал улыбаться. Рука с верёвочкой так и оставалась протянутой. Некоторое время они ещё глядели друг другу в глаза, потом Алена медленно отвела из-за спины руку и взяла верёвочку.
— Спасибо, — снова заулыбался он.
Она развязала все узелки и протянула ему верёвочку.
— Спасибо. А верёвочка остаётся у невесты.
«Он же так признался мне в любви, — подумала Алена, — и я должна ему чем-то ответить». Она засмеялась — пусть думает, что и для неё это шутка, забава:
— Мы как дети, честное слово. — Скрутила верёвочку на пальце колечками и спрятала
— Это важно, — не совсем понятно сказал он.
В этот вечер перед самым отбоем в комнату к Алене постучал Семён Раков и, получив разрешение, вошёл. Алена и Валерия уже лежали в постелях. Семён сел на стул, опасливо оглядываясь на дверь, — боялся, как бы не вошла дежурная медсестра и не прогнала его.
— Не оглядывайся, кавалер, — бросила ему Валерия. — Пришёл, так уж не бойся.
— Послушай, Алена, — обратился он к землячке, — ты говорила, что живёшь в Сурове? Да? А в Кривой Ниве не жила до войны? Мне твоя фамилия знакома. Жили когда-то Комковы в Кривой Ниве.
— Ой, Семён, жила там, оттуда я.
— Вот, значит, угадал. А я из Силич, там до войны жил. А теперь в Братьковичах. Так мы, значит, соседями были. Силичи от Кривой Нивы в шести километрах.
— Жила я там, жила, — сказала Алена и села, натянув на грудь простыню. — А после войны ни разу и не была.
— Я твоего отца помню. Он же Азара Бурбуля племянник, так?
— Ага, племянник.
— А Бурбули наша какая-то родня. Выходит, и мы с тобой не чужие. — Семён обрадованно подвинул стул ближе к кровати Алены. — Ты и похожа на Бурбулев род, у них все такие светловолосые. А родители твои с тобой живут в Сурове?
— Нигде не живут. Нет их, Семён. Их… — голос Алены дрогнул, — каратели убили.
— Вон оно как… — растерялся Семён. — Я же не знал, ей-богу, не знал. Царство им небесное, земля пухом. — Семён торопливо вскинул руку, машинально перекрестился. — А я думал, они с тобой живут.
— Из нашего рода одна я осталась.
Семён пробормотал что-то, встал, дошёл до порога, остановился, снова заговорил:
— А ты знаешь, я тебя, кажется, припоминаю. Девчушка такая с белой косой. Ты с подружками к нам в Силичи перед самой войной на гулянки прибегала. Прибегала, так? И хочешь скажу, с кем ты танцевала? А с Ровнягиным Павлом. С ним ведь? С ним, точно, я помню.
— С Павликом, — подтвердила Алена, грустно кивнув головой. — С ним. Мне же тогда и четырнадцати не было.
— А больше никто не осмеливался тебя на танцы приглашать. Павла боялись. И я боялся, хоть и старше его был.
— Он что, пригрозил вам, чтобы ко мне не подходили?
— Ещё как пригрозил. Ты с ним в седьмом училась?
— Нет. Он в девятом был.
— Хороший хлопец был. Сильный, смелый.
— Был, — снова с грустью кивнула головой Алена. — Много их было хороших, и жили б они все, если б не война.
Валерия Аврамовна, до этого молча слушавшая их разговор, спросила:
— Ровнягин — это не герой-лётчик? Был, кажется, такой?
— Нет, тот лётчик — брат Павлика. А Павлик погиб в Будапеште, он танкист был, — ответила Алена, заморгав ресницами, — вот-вот заплачет. Однако сдержалась. — И чего ты на ночь глядя пришёл со своими рассказами? — сердито бросила она Семёну. — Дня тебе не было, что ли? Теперь не засну.