След Сокола
Шрифт:
– Тоже верно. Что Дражко на это говорит?
– С Дражко встретиться час не настал. Он рядом с Сигурдом постоянно. Не захотел Полкан герцога раньше времени настораживать.
– Он и без того насторожен. Дражко его главной дорогой везет. А гонцов шлет напрямую. Чтобы я в курсе дела был. Вот-вот прибудут…
И в самом деле, не успел князь закончить фразу, как снова раскрылась дверная створка, и стражник стукнул копьем в пол, привлекая внимание. Годослав поднял взгляд.
– Городской стражник от ворот прискакал.
– Ну…
– Дражко в сопровождении герцога Трафальбрасса въехал в город. С ними еще какие-то франки. Около десятка.
– Пленники, что ли?
– Нет. Говорят, герольды… На площадь просятся. Желают во всеуслышание обратиться ко всему народу бодричей и гостям города.
То даны, то франки! Князь осерчал и махнул кулаком, словно собирался по столу ударить, но не ударил. Славяне по столу не бьют, потому что знают: стол – это ладонь
– Не пускать к народу никаких герольдов. В моем княжестве только я даю право герольдам говорить. Так и передай! Если найду время, выслушаю их. Пусть пока в трактире посидят. Встретьте их гостеприимно, но не боле…
– Понял, княже.
Стражник вышел, и слышно было, как он за дверью передавал слова князя городскому стражнику, который и без того все слышал.
Годослав опять измерил шагами ширину горницы.
Герольды короля Карла! Что надо им? Может быть, Карл решил через герольдов войну объявить? Это уже что-то новое. Раньше франкские бароны нападали без собственного предупреждения, удовлетворившись теми обязательными предупреждениями, которые доходят до противника через купцов. Что же теперь? Или герольды привезли какое-то предложение к народу? Желают разобщить народ и князя? Такое тоже возможно, но такие дела не делаются открыто. Лазутчики и без того снуют по стране под видом купцов и рассказывают сказки о том, как хорошо живется под крылышком франкского короля. Тем же самым заняты лазутчики Готфрида, только этих больше не народ интересует, а бодричская знать, мелкие князья и бояре.
Ну да, этими лазутчиками вдоль дорог уже много деревьев разукрашено. Годослав приказал вешать их без жалости и не глядя на звания, чтобы другим было неповадно. Вроде бы в последнее время стало их поменьше, не как минувшей зимой.
– Отдыхай пока, сотник. Выпей меду. Сейчас здесь приготовления начнутся. Посольство надо с честью принять. Ты тут будь. С Дражко и поговоришь. Я не ведаю его последних планов и пока вмешиваться не буду, чтобы не навредить. Князь-воевода тебе и скажет, что со свентанским подкреплением делать.
Годослав позвонил в колокольчик, вызывая слуг. Распорядился о приготовлении горницы к приему. Специально предупреждать бояр не велел. Кто поторопится и придет, тот и будет заседать. Не успеют, значит, и ни к чему…
А сам отправился к лестнице на верхние этажи.
Верхний, четвертый этаж Дворца Сокола отведен под женские покои. Большую их часть занимает Рогнельда, меньшую – княгиня-мать с сестрой. У Годослава пока всего одна жена. Хотя князь может их иметь столько, сколько в состоянии любить. Так гласит закон, установленный волхвами по воле Рода. Не сколько может содержать, а именно – любить. Годослав пока одну Рогнельду любит…
Беспокойство города, беспокойство всего многолюдного и суетливого, наполненного неведомыми ей заботами княжеского терема передалось и княгине. Вчера вечером, проходя через нижний ярус галереи, слышал Годослав, Рогнельда плакала, на что-то жалуясь кормилице их полуторагодовалой дочери Фрейе. Женщины сидели на верхнем ярусе, грелись вместе с дитем на закатном солнышке. Кормилицу, свою ровесницу, Рогнельда выписала из Дании, чтобы иметь рядом человека, с которым можно разговаривать на родном языке. На родном языке она и жаловалась простой женщине, как верной надежной поверенной. Годослав датский язык знал плохо, понимая только общеупотребимые фразы, связанные с воинскими утехами. К тому же говор был очень слабым, невнятным, а на самой галерее нещадно чирикало множество воробьев, устроивших здесь гнезда. Сам с собой будешь разговаривать – не все из-за птиц услышишь. Так что, слов Рогнельды он почти не разобрал. Да и не приличествует князю стоять, подслушивая то, что говорится не ему. Лучше попозже спросить напрямую у самой жены. Но вечером у князя не было времени, чтобы зайти в женские покои и поговорить с Рогнельдой. И ночью тоже не было, потому что всю ночь он ждал новостей и спал, не раздеваясь, на широкой скамье в охотничьем пристрое, просыпаясь время от времени от стука когтей пардусов по деревянному полу [85] . Не было, честно говоря, времени и сейчас. Но он дал себе возможность навестить супругу, чтобы сбросить нервное напряжение и не показать родственнику жены герцогу Трафальбрассу свою озабоченность и озабоченность княгини. Сигурд наверняка захочет с кузиной встретиться. И ее следует к этому подготовить.
85
Пардус (гепард) – единственный зверь из всей породы кошачьих, который не умеет убирать когти под подушечки. Очевидно, это умение отмерло у зверя само собой в ходе эволюции, потому что пардусы никогда не подкрадываются к добыче, предпочитая догонять ее за счет своей быстроты.
Княгиня носила под сердцем второго ребенка. Годославу очень хотелось, чтобы это был сын. Даже волхвы предсказали ему рождение сына вслед за рождением дочери. Произойти
86
Эвлисень (иначе – грудень) – второй месяц осени по славянскому календарю. Начинается 22 октября по календарю современному. Соответствует астрологическому знаку Скорпиона.
Рогнельда услышала, должно быть, шаги мужа на лестнице, узнала их, как узнавала всегда, по тяжести и уверенности поступи, и сама поспешила навстречу, открыла дверь. Во взгляде надежда и едва заметный испуг – с добрыми ли вестями пожаловал Годослав. Хотя недобрые вести пришли бы раньше сами – шумом во дворе под витражными цветными окнами, присутствием там многих чужих оружных людей.
Высокая, мужу под стать, Рогнельда выглядела со стороны и при посторонних чрезвычайно гордой, холодно-отчужденной, чуть не чопорной, что совсем не вязалось с простотой общения, принятой в обыденной славянской среде Рарога. За что княгиня и не пользовалась любовью дворового люда и приближенных мужа, кроме разве что всегда не унывающего князя-воеводы Дражко и волхва Ставра, который, когда выдавалось время, учил Рогнельду тонкостям славянской рунической письменности, не сильно отличающейся от такой же скандинавской письменности, знакомой княгине с детства. Остальные старались держаться с ней так же холодно и отстраненно, как она с ними. И только наедине с мужем Рогнельда менялась, превращаясь в пылкую и страстную, открытую и простую.
Воспитанная при большом и шумном, всегда полупьяном дворе датского короля, среди множества придворных, развязных и вольных, наполовину светских людей – наполовину викингов, Рогнельда сначала трудно переносила скуку и слегка простоватый быт княжеского дома со старинными патриархальными устоями. Ей были совершенно непонятны даже женские посиделки, когда в одной светлице вечером собиралось множество дворовых женщин во главе со старой княгиней-матерью или сестрой княгини-матери, матерью князя-воеводы Дражко. Пряли, вязали, вышивали и бесконечно разговаривали, разговаривали и разговаривали на своем таком трудном для Рогнельды языке. Когда за окном собиралась темень, зажигали лучины и начинали петь долго и протяжно свои грустные песни. Канделябры и даже простые свечи во Дворце Сокола не любили, а запах горелых лучин молодой княгине совсем не нравился, хотя эти лучины для аромата оборачивали пучками душистых негорючих трав, собранных волхвами и ведуньями. Дым отгонял от дома беду и неблагополучие. Ни прясть, ни вязать, ни вышивать Рогнельду никогда не учили. Для датской герцогини это казалось недостойным занятием. И потому она не видела смысла в подобном времяпрепровождении. Княгиня-мать, сама чистокровная славянка – из княжеского дома лужицких сербов, – пыталась научить ее нехитрым домашним премудростям, но молодая невестка старания не проявляла, и занятия ни к чему не привели. Так Рогнельда и оставалась в княжеском тереме одинокой, не заведя себе подруг, не найдя развлечений. Потом она несколько свыклась, но никак не принимала на себя заботу о княжеском хозяйстве, за что выслушивала множество упреков со стороны княгини-матери.
Единственно, Рогнельда оживлялась, когда видела Годослава или Дражко.
В этот раз она встретила мужа грустной улыбкой, стоя у дверного косяка и прислонившись к струганому дереву головой, словно от усталости. Князь заметил на ее лице следы недавних слез. Он отлично понимал жену и ее теперешнее состояние. Там, на севере, где собирались и наливались силой тучи угрозы, был ее родной дом. Там были ее родные люди, которых она искренне любила и которые, наверное, любили ее. И вот Дания грозит войной. Не открыто грозит, а вынашивает тайные замыслы против мужа Рогнельды. И сама княгиня достаточно хорошо знала коварный и злобный характер своего двоюродного братца Готфрида, его умение улыбаться в лицо человеку открыто и почти честно, даже богатые подарки дарить, показывая небывалую милость, и тут же, стоит человеку выйти за пределы тронного зала, с гомерическим хохотом и очевидной радостью посылать вслед ему палача. Готфрид с самого детства был злобным и капризным фигляром, которому нельзя верить. И как раз потому, что она знала Готфрида, знала лучше других, и появилась эта обеспокоенность. Когда Рогнельда смотрела на мир оттуда, из родных стен, все замыслы короля были почти хороши, потому что, как говаривал отец, всегда находящийся рядом с королем и часто даже направляющий его, действия его идут на пользу Дании. Теперь она вынуждена была смотреть глазами тех, против кого эти замыслы направлены. Своими глазами и глазами мужа. И картина казалась не слишком привлекательной…