Скрытые шрамы

Ричардсон Аманда

Я хочу переступить черту и подвергнуть себя еще большему наказанию, но я прикусываю язык.

Он проводит пальцем по гладкому дереву другой ноги, и я хнычу, когда он слегка раздвигает мои ноги.

— Я сделал его с расчетом на тебя, Лейла. Чтобы я мог использовать его на тебе в самый первый раз. Редкий, заветный, классический, вечный. Как и ты. Я сказал себе, что буду хорошим мальчиком и подожду, но терпение - не моя сильная сторона.

Он поднимает руку, а затем опускает

весло на мою левую ягодицу.

Я не могу дышать. Я... это... слишком сильно. Это новый вид боли для меня - сначала острая, а потом переходящая в глубокую до костей. Мне становится хуже, прежде чем становится лучше, и все, что я могу сделать, - это затаить боль в себе. Она распространяется наружу, и я не могу от нее оторваться, пока не начинаю корчиться, пытаясь от него отстраниться.

— Назови мне цвет, Лейла.

— Зеленый.

Мой голос дрожит, но звучит решительно.

— Если в какой-то момент ситуация изменится, я хочу, чтобы ты мне об этом сказала. Я буду продолжать проверять тебя, и я ожидаю полной честности, а не только того, что, по твоему мнению, я хочу услышать. Это понятно?

— Да, мастер,— прохрипела я.

— Хорошо. Теперь моя очередь задать вопрос. Когда ты поняла, что Starboy - это я?

— Когда ты вошел раньше, — честно отвечаю я.

— До того, как я тебя загипнотизировал? — спрашивает он, его голос дрожит. Хотелось бы мне видеть его выражение лица - хотелось бы вникнуть в его многослойные эмоции.

— Да, мастер.

— Но у тебя не было никаких сомнений по поводу того, что я Starboy? — спрашивает он.

— Это твой третий вопрос, — пробурчала я. — Но нет. Удивительно, что мне потребовалось столько времени, чтобы понять это.

Удар.

— О, б...

Удар.

Двойные удары усиливают боль так, что у меня слезятся глаза. Жар от удара нарастает постепенно, но два подряд удваивают ощущения, и у меня перехватывает дыхание.

Я не могу сказать, что ненавижу это, - я уже говорила ему, что мне приходилось переживать и худшие вещи.

— Скажи это, — приказывает он.

— Что сказать, мастер?

— Скажи «блять». Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы услышать от тебя самые грязные слова, которые только можно себе представить.

Я сглатываю, когда одна из его рук успокаивает жжение на коже моей правой ягодице. Не то чтобы я возражала против ругательств. Однажды летом у меня был очень строгий учитель балета, который заставлял нас делать двести подъемов на икрах, если мы матерились. Предполагалось, что это научит нас приличиям, но это просто напугало меня, чтобы я никогда не использовала плохое слово. После этого оно всегда казалось мне чужим на языке. У меня постоянно возникают грязные мысли, я постоянно думаю о плохих словах, но когда они слетают с моих губ, я чувствую себя самозванкой.

Никто не ожидает, что чопорная и

правильная балерина будет материться, а я так долго позволяла этому образу брать верх над всем. Я прятала свои дрянные книги и темные желания. Я скрывала их от всех, кого знала, - то, что должна была знать только я. У меня было много мыслей, много чувств, эмоций и моментов, когда мне хотелось сказать кому-то, чтобы он отвалил.

До недавнего времени мне и в голову не приходило, что я могу бросить вызов ожиданиям и сказать все, что, черт возьми, хочу сказать.

— Блять, — шепчу я.

Удар.

Все мое тело напрягается. С каждым новым ударом боль и удовольствие сливаются воедино, и острота притупляется, превращаясь в глубокую, пульсирующую боль в такт моему бешеному пульсу.

— Громче.

— Блять, — говорю я, мой голос срывается от раздражения.

— Цвет?

— Зеленый, — вырывается у меня.

Удар.

Из моих глаз начинают вытекать настоящие слезы. Мое тело впитывает каждый удар, и боль вскоре превращается в странное, извращенное удовольствие. Жар от весла становится все глубже, проникая в мои кости и делая пространство между ногами скользким от возбуждения.

Странно. Сначала было очень больно, но грызущее ощущение моего набухшего клитора и прикосновение его мозолистых пальцев к задней поверхности моих бедер перекрывает боль.

Усиливает боль.

— Мы уже на полпути.

Удар.

Он бьет по другой ягодице. Похоже, мы делаем половину и половину. Наслаждение меняется, его сладость уступает место чему-то более непреодолимому, почти невыносимому. Ощущения бумерангом возвращаются в полноценную боль, заставляя меня вскрикнуть. Мои мышцы непроизвольно напрягаются, когда боль становится все острее, пробиваясь сквозь дымку моего возбуждения.

Удар.

— О, черт, — вскрикиваю я, выгибая спину.

Орион прижимает меня к себе, проводя рукой по больным местам, но даже это причиняет боль моей чувствительной коже.

— Цвет?

— Зеленый.

Удар.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, мое тело сотрясается от боли. Дыхание учащается, становится более поверхностным, как будто мне не хватает воздуха, а тепло, которое когда-то излучало мое тело, теперь похоже на палящий огонь.

— Можешь взять еще два, — рычит он.

Удар, удар.

Я вскрикиваю - два раза подряд, и я едва могу сосредоточиться на чем-то, кроме отчаянной, ноющей потребности прекратить это - и чего-то, что медленно кипит под поверхностью моей кожи.

— Ты так хорошо справилась, — пробормотал он, проводя рукой по задней поверхности моих бедер и по задней поверхности коленей. Я слышу, как весло падает на землю, но у меня нет желания ни смотреть, ни двигаться. Я все еще не могу прийти в себя от боли, которую только что испытала.

— Спасибо, мастер.