Скорпион
Шрифт:
– Ничего я не знаю, - взвыл "оберфюрер".
– Ни про кого.
– А кто может знать?
– Что знать?
– Что-нибудь знать?
– Не знаю.
Я понял, надо мной издеваются и нанес процедурный удар по коленной чашечки - правой. Для гармоничного развития личности. Все тем же прикладом АКМ.
Да, не каждый день выдается таким плодоносным на кровоточащие и визжащие тела. Меня можно обвинить в жестоком обращении к животным. Однако выбирать не приходиться: вспухнуть на ядерном облачке перспектива малопривлекательная. Хотя в нашей современной истории
– Ну как жизнь?
– поинтересовался здоровьем своего недруга, клацая затвором автомата.
Ничто так не бодрит, как монокль дула автомата ижевского самородка Калашникова. Вдруг появляется страстное желание: жить и жить, и верить, что тот, кто готов спустить курок, человек милосердный и с ним можно договориться. Вероятно, "оберфюрер" наконец понял, что со мной лучше заключить договор и жить, чем плавать питательным кормом для рыбок.
И признается, что на все мои вопросы ответ получу от партийного казначея Шпеера. Как-как, удивляюсь я. Шпеер, это такая фамилия, а что такого? Нет, ничего, говорю, посмеиваясь такой нелепицы: "Шпеер", а заведует партийной кассой исступленных антисионистов. Ну и ну, чудны дела твои, Господи!
Точный адрес партийной кассы мой очередной друг Рюриков не знал, но признался, что однажды посещал подозрительную квартирку и, кажется, помнит её местоположение. Приятно иметь дело с человеком, идущим тебе навстречу. Правда, возникли проблемы именно с движением "оберфюрера", он жаловался на боли в суставах и делал вид, что разучился ходить вовсе. Короче, решил воспользоваться удачной ситуацией. Пришлось прийти ему на помощь и тащить в машину. Впрочем, человек я сострадательный и часто помогаю тем, кто нуждается в сочувствии.
В город возвращались уже в приятных сумерках, скрывающих нашу печальную обыденность. Мой спутник забылся и его голова качалась как неживая. Профессия menhanter иногда сталкивает с такими лицами, что только диву даешься. Плодородна ж наша землица, если на ней прорастает столько сора.
По утверждению господина Рюрикова, партийный казначей проживал на старом Арбате в квартире бывшего заместителя министра рыбного хозяйства, которого расстреляли лет пятнадцать назад за должностные злоупотребления.
Эта квартира постоянно охраняется двумя бойцами из Движения, к тому же оборудована сигнализацией и металлической дверью. Я поразмыслил над информацией и, когда мы закатили в старенький арбатский дворик, воспетый поэтами, то приказал спутнику стащить с себя униформу. А почему бы и мне не сыграть роль "оберфюрера"? Все мы в какой-то степени актеры на подмостках театра Жизнь.
– И галифе тоже?
– смирился с позором Рюриков.
– Что галифе?
–
– Не надо, - буркнул я, поправляя китель.
– Черт, маловат: жмет подмышками.
– Какой есть.
– И кто ты, в смысле я, по званию?
– Лейтенант.
– М-да, никогда тебе, лейтенант, не быть капитаном, - пошутил я, переврав песенную строчку, и поинтересовался: - А кто у вас самый-самый? А, услышав ответ, искренне рассмеялся: как-как, не может быть?
– Правду говорю, - обиделся "оберфюрер" Рюриков.
– У него папа шведский подданный, а мама урожденная фрейлина фон...
Я отмахнулся: мне бы ваши проблемы, господа. А в чем дело, занервничал мой спутник. Я объяснился. "Наци" почернел, как униформа движения, к которому он принадлежал.
– Я же помогал, - заныл, - от всего сердца.
Он был плохим психологом и не понимал, что убивают без предупреждения. О чем я ему и сказал. И пока "оберфюрер" приходил в себя от счастья я нанес по его бритому темени удар рукояткой пистолета - в целях профилактических..
Я уже позабыл, когда натягивал военизированный китель и поэтому чувствовал себя, точно в панцире. Благопристойно пройдя по сумеречному дворику, зашел в подъезд. Поднимаясь по старой мраморной лестнице на третий этаж, навинтил на пистолет глушитель.
На лестничной клетке пахло кошками, жареным луком, свечами и жирной ваксой. Я остановился перед единственной дверью в металле с мутным глазком и принял позу непобедимого арийца: ноги на ширине плеч, левая рука за спиной, правая - готова вскинуться для приветствия. Я рассчитывал на свой внешний эффект и на разгильдяйство наших доморощенных националистов.
И не ошибся: сначала мою выдрессированную фигуру изучили через глазок, потом голосом поинтересовались причиной моего появления здесь и после моего ответа раздался хруст замочных запоров. Какие же были произнесены волшебные слова? Я гаркнул, выкинув правую руку в приветствии:
– Слава России! Фельдъегерь Штольц. С секретным предписанием от штандартенфюрера Бергмана, - именно это имя сообщил мне руководитель молодых неофашистов, битый по нежным коленным чашечкам.
Тогда я посмеялся, но затем решил воспользоваться этим "ключиком", чтобы проникнуть в святую святых национал-социалистической партии проникнуть в кассу и там намотать кишки кассиру Шпееру.
Итак, тяжелая дверь начала приоткрываться, из щели наполовину проявился охранник - у него был крупный лоб, удобный, как мишень в тире летнего парка для культурного отдыха.
Бесшумная пуля, оставив червоточину между бровями, застряла в пластилиновом глупом мозгу секьюрити, который, не успев осознать перехода в менее комфортабельное состояние, улыбался мне благожелательной улыбкой.
– Тсс, - сказал я трупу и усадил его на пуфик у зеркала, где мир живых искажался в неверном свете чадящих в канделябрах свечей.
Второй охранник выходил из домашнего туалета, застегивая ремни кобуры с выступающей рукояткой газового пугача. Пуля пробила висок и боевик исчез, припав, по-видимому, навсегда к миниатюрному ниагарскому водопаду в фаянсовом обрамлении.