Скорпион
Шрифт:
"Я - живой, одинокий, недужный... Или, может, я умер уже? Никому в этом мире не нужный. Даже собственной глупой душе."*
* Стихотворение Александра Трофимова.
Я бы их пожалел, да ничего им эта жалость не дала бы. С помощью двух ещё крепеньких стариков труп был занесен в дом. Хозяйку дома успокоили соседки стаканом первача, и мы смогли с ней поговорить. Прозывалась она Трюмкиной Анной Семеновной, сорока пяти лет, дом достался от покойного муженька, с Карповым Наум Наумовичем знакомство завела по симпатии, работала в буфете, чем он занимался ей неведомо, наезжал раз в недельку, отдохнуть душой и телом, да в баньке попариться; мужик-то был добрый и не жадный
– Всегда один наезжал?
– Один-один.
– Вы уверены?
– и показываю фотографию господина Нестерового.
– Знакомый, - рассматривает фото.
– Я его видела, а вот где видела?
– Надо вспомнить, Анна Семеновна.
– Вроде он, только тут он какой-то староватый, что ли, - рассуждает. В буфете и видела, - говорит.
– И одного, и с Наумом захаживали. Коньячку вовнутря и начинай говорить про этих, про картавеньких.
"Староватый", это меня задевает, но не настолько, чтобы обратить на это внимание. Задаю вопросы о школьном ранце? Откуда он и почему хранился в доме? И что сказал Карпов, когда приехал за ним?
По словам хозяйки, Наум за последние две недели взвинченным штопориком ходил, неприятности, говорил, на работе; а ранец привез, дай Бог память, как дня три назад. Не удивилась - у Карпова в дому свое местечко, там книжки, газеты, патроны для ружья.
– Где это местечко?
– Там, - указывает на лестницу.
– На втором этаже.
– А что он говорил, - напоминаю, - в последний раз?
– Что говорил? Еду, говорит, вызывают срочно.
– Куда?
– Да в Москву, - отвечает простодушная женщина.
– Куда ж еще?
Действительно, в нашу белокаменную ведут все дороги. Это становится интересным. Не найдем ли мы ответы на некоторые наши вопросы, взошедши на второй этаж?
По крутой скрипучей лесенке поднимаемся наверх. Включаем свет - и...
Я готовился увидеть, что угодно, но обнаружить на высохших бревнах глянцевые плакаты, рекламирующих неонацистское движение в России, простите-простите. Крепкие фотогеничные "арийцы" в черной форме выбрасывали руки в приветствии и с зоркой пристальностью всматривались в неопределенное будущие. За их спинами то ли пылали радикальные мировые пожарища, то ли восходило солнце нового порядка. Я выматерился: этого нам ещё не хватало для полного счастья - коричневой чумы. На столе валялись книжечки идеологов этого движения от Гитлера до некто Артура Барашкова с политическим памфлетом: "Как очистить святую Россию от ..." далее шло перечисление народов и народностей, которые, как я понимаю, мешали чернорубашечникам обустроить нашу державу для полного её процветания. Комментарии, как говорится, излишни.
И ещё нами был обнаружен опус: "Истинные арийцы: опыт оккультной культуры" такого же автора - Барашкова А.А.
Чтобы получить ответ на вопрос: к кому так поспешал со школьным ранцем, набитым долларами, секьюрити, я и Полуянов провели в комнате около двух часов, перерыв её, как старый комод. И ничего не обнаружили. Очевидно, Наум Наумович придерживался законов строгой конспирации.
– Ладно, - сказал я, пряча в куртку книжульки Барашкова.
– Артурчик нам поможет.
Прибывшая по нашему вызову оперативно-следственная группа позволила мне и Полуянову покинуть деревеньку, уже спящую в полуночной тьме. Кто мог подумать, что зараза проникнет даже сюда, в эту таежную залежь? Единственное объяснение: больное общество - больные идеи - больные люди.
Через два часа я знал практически все о господине Артуре Артуровиче Барашкове. Был он выпускником Литературного института 1980
В четыре часа утра, когда меня все-таки поселили в гостиничном номере "Снежинска", я лег на поскрипывающую койку и пролистал опусы страдальца за русский народ. Я бы посмеялся над псевдонаучным бредом, утверждающим ярый расизм, веру в превосходство славян и мистицизм, однако факт, что продукция с агрессивной галиматьей расходится пятидесятитысячными тиражами, мешали мне в этом.
Например, по утверждению автора, уничтожение людей, и прежде всего евреев, в концлагерях - это было возрождение ритуала приношения человеческих жертв для задабривания древнегерманских богов, что вполне отвечало требованию времени и логическому дару великого фюрера.
Как надо относится к подобным выкладкам? Я закинул печатную ахинею под кровать и, засыпая, решил, что наша встреча с гражданином Барашковым неизбежна, как восход солнца.
* * *
До вылета в столицу нашей родины я вместе с Полуяновым успели посетить городскую квартиру господина Карпова. Там проживала его болезненная тридцатилетняя дочь с ребенком. На сообщение о гибели отца женщина с некой задумчивой рассеянностью проговорила:
– Отмучился, сволочь. Теперь квартирка наша, - и поцеловала в лоб девочку, похожую сморщенным рахитным личиком на обезьянку.
В убогой комнатке, где проживал Наум Наумович, наблюдался солдатский порядок и не было никаких признаков идей национал-социализма. Мы задали несколько вопросов дочери и после безличных ответов удалились прочь.
– Нет, никого он сюда не приглашал, - сказала женщина.
– Нет, ничего не знаю.
И мы ушли в размышлениях о том, что совсем недавно господа Карпов и Нестеровой обтяпали самую выгодную сделку в своих комковатых жизнях, толкнув за общие пятьсот, наверное, тысяч долларов ядерный ранец, но не они нашли ни душевного, ни телесного успокоения: один уже разлагается на столе мертвецкой, а второй готовится к этому малопривлекательному действу с одной только разницей - мечтает утащить за собой все человечество.
– Так, - рассуждал я, - если приезжал покупатель, то был он на машине.
– И что?
– И уехали они вместе, - предположил.
– Три тысячи километров за трое суток. Думаю, они уже в Москве.
– И что?
– повторил вопрос Полуянов.
– Что-что?!
– возмутился.
– Они там, а я тут, крути веселее баранку, шофер!
– А Мстислава?
– вовремя вспомнил старший лейтенант.
– А что Мстислава, - пошутил я.
– Пусть добирается на перекладных.
Конечно же, мы перехватили девушку у подъезда академического дома и помчались на аэродром. Мстислава без эмоций созерцала таежный ландшафт и не поддерживала разговор. Была серьезна и походила на абитуриентку, которая робела перед экзаменами.
– Не бойся, - брякнул, когда мы прибыли в аэропорт.
– Я с тобой.
– А я и не боюсь, - и посмотрела на меня так, что я почувствовал себя полным олухом.
Не учусь на своих ошибках, вот в чем дело, не учусь и не хочу. По причине самовлюбленности и собственного устойчивого критинизма. С какой кстати решил, что нравлюсь девушке? Она мне - да, а я - ей?
– Счастливого пути, - пожелали нам у трапа.
– Не упадите.
Я посмеялся: спасибо за такое своевременное пожелание, дорогой друг Полуянов, уж постараемся как-нибудь долететь до родной до столицы.