Скажи мне, мама, до...
Шрифт:
— Тебе не кажется это странным? — спросил Алик.
— Ну, да. Есть, наверное, — вынужден был согласиться Ганс. — Но это всего лишь странность, на ней обвинения не построишь.
— А подозрение можно?
— А подозрений — сколько угодно. Подозревать ты можешь любого.
— Отлично! Тогда поехали дальше. Видишь ли, я бы и не подумал ничего такого, но случай с Артуром меня озадачил. Охотник, стреляющий дичь влет, не будет убивать ее на гнезде. В этом есть что-то ненормальное.
— Вероятно, другой возможности у него просто не было.
— Не
— Допустим. Но почему ты считаешь, что убийца это именно наш аспирант?
— Я ничего не считаю, я просто загибаю пальцы. Первый — я уже загнул. Едем дальше. Человек, впервые попавший в новое место, обычно ведет себя тихо, уединенно.
— Обычно!
— Я и говорю — обычно. И все, кого ты тут отобрал, так и поступают, но только не он. Почему?
— Специфика работы, — пожал плечами Ганс.
— И при этом он в постоянном напряжении. Я ж говорю, не мог достать фотоаппарат — он меня постоянно держал на мушке. Ты видел когда-нибудь интервьюеров? Они без царя в голове, никого не замечают вокруг. Им важно лишь получить ответы на свои дурацкие вопросы, и больше их ничего не волнует. Итак, это палец номер два. Ну, и последнее — то, что он ни разу не появился на твоей улице. Это три.
— И все равно этого мало.
— Согласен, — кивнул Алик, — но других кандидатов у меня нет. Или это он, или убийцу надо искать совсем в другом месте.
Он сказал это так, будто кто-то все время подгонял его сзади: след! След! И не было никакой возможности остановиться и все хорошенько обдумать.
— Я вижу его, Ганс, вижу, понимаешь? Он устал, выдохся. Устал жить по самим же собой установленным правилам. Устал прятаться. Возможно даже, он устал убивать.
11
Лето уже уверенно шагнуло за середину, когда Голованов впервые решился навестить домик старика. Нет, заходить внутрь он, разумеется, не собирался. Последние дни он практически и не занимался опросом. Он присаживался где-нибудь в тени на скамейку, а то так и прямо на землю и что-то писал, писал в своем толстом блокноте. Если мимо случалось пройти кому-то из местных жителей, Голованов непременно здоровался и задавал один и тот же вопрос:
— Извините, вы не могли бы поучаствовать в социологическом исследовании на тему…
Как правило, договорить ему не удавалось. Заранее предупрежденный товарищ шарахался в сторону и со словами: «Вы меня уже спрашивали» спешил поскорее пройти мимо.
Эта тактика позволяла Голованову и оставаться у всех на виду, и в то же время быть как бы невидимым: если вы не хотите, чтобы вас заметили, так и не смотрите в ту сторону. Многие так вообще обходили его стороной, словно какую-нибудь цыганку.
Конечно же дом интересовал Голованова не сам по себе. Требовалось установить некие ориентиры. Собственно отсюда и начиналась та прямая работа, ради которой он здесь.
Голованов легко выяснил, что с дорожки старика (местные высокопарно называли их улицами) в «деловую» часть поселка, туда, где расположены торговые точки и станция, ведут два пути. Один из них, кружной — им мало кто пользовался, — уводил к огородам. Охватывая участки широкой дугой, он упирался в дорогу, ведущую мимо станции. С точки зрения его «работы», путь этот был идеален, но вряд ли старик сюда заглядывал.
Второй шел прямо через лесопарк. Был он намного короче первого, но на этом его достоинства и заканчивались. Вообще-то путь этот был не совсем один. По неискоренимой русской традиции от каждой дорожки вечно спешащие граждане протоптали свою родную тропинку, ведущую прямо к цели. Случилось это еще в незапамятные времена, а нынче, что ни минута, по тропинкам этим сновали вездесущие дачники, бегали трусцой сдвинутые на фитнесе тетеньки, гоняла на великах ребятня, подпрыгивая на узловатых сухожилиях корневищ. И ни секунды покоя, какое уж там уединение! При таких обстоятельствах не могло быть и речи о том, чтобы застать старика Генриха врасплох, без свидетелей. И, пожалуй, впервые Голованов почувствовал свое бессилие.
«Очевидно, слишком легко все сходило до сих пор», — думал Голованов, пытаясь обнаружить хоть какую-нибудь лазейку в этой непробиваемой схеме. Ему уж очень не хотелось подключать к делу Кощея — тем самым он расписывался в собственном бессилии, но не идти же было к старику на дом? Хватило с него и Кариева!
— Это Голованов беспокоит, — проговорил он в трубку. — Тут такое дело: надо бы вызвать старика на станцию. Например, встретить друга. И вызвать пораньше, часиков в пять. Иначе здесь все забито отдыхающими. Как вы считаете, возможно такое?
На том конце установилось продолжительное молчание. Голованову показалось даже, что его никто не услышал.
— Алло! Алло! — прокричал он несколько раз.
И только тогда трубка ожила, раздался знакомый дребезжащий голос:
— Чего шумишь? Слышу я тебя, слышу. Подумать не даст. Ему ведь еще и телефон отключить придется, а? Они же теперь все на связи.
— Это неплохо бы, а то ведь и проверить догадается.
— Да не твоему отключить, а гостю.
— Ну да, ну да, разумеется, — сообразил Голованов.
— Давай так поступим, сынок: я подготовлю все и перезвоню денька через два. Будь на связи.
Голованов невольно вздохнул, с этой стороны дело было улажено.
На радостях он даже заскочил на чаек к Розе Павловне, прихватив с собой шоколадный торт.
— Ну, и как продвигается ваша работа? — встретила его соседка.
— Вообще-то работы еще непочатый край. Но в целом, спасибо, успешно. Конец уже виден.
— А ведь вам нравится у нас, признайтесь, — неожиданно произнесла она с такой безапелляционностью, что не признаться было действительно невозможно.