Скажи мне, мама, до...
Шрифт:
— Тьфу ты, балбес! Ну как с тобой говорить?
— Да чего там, и так ясно! Вы уж все объяснили. Значит, того… будем заходить сбоку.
Старик опять поморщился, но промолчал, очевидно, махнув рукой на не в меру болтливого гостя. Он лишь постучал костяшками пальцев по массивной столешнице и, выразительно глянув на собеседника, встал и зашаркал в другую комнату. А подозрительная псина тут же поднялась следом и улеглась возле ног Голованова.
Чем-то весь этот разговор напоминал затейливую суету мух, усевшихся полакомиться медом. Было что-то вяжуще-сладковатое в речах старика, чего
Кощей вернулся через мгновение будто и вовсе никуда не уходил. В руках он держал увесистую пожелтелого картона папку, завязанную на тесемки. «Дело № …» — значилось на ней, а от руки была прописана цифра 309. Голованову показалось: чем-то древним пахнуло на него, неким виденным лишь в кино действом. То был реликт, антураж совсем иной эпохи.
— Откуда такая прелесть? — оживился он и впервые совершенно непринужденно улыбнулся.
— Оттуда! — покосился на него старик, мотнув головой куда-то за спину.
Он развязал тесемки и, порывшись, извлек на свет аккуратную пачку цветных фотографий стандартного подарочного формата.
Содержимое столь явно не соответствовало форме, как, к примеру, кондиционер хрущевке, что Голованов невольно хмыкнул.
— На вот, полюбопытствуй, — протянул снимки старик, — с кем будешь иметь дело.
Старик с фотографий никаких особых эмоций у Голованова не вызвал. Лицо как лицо, в меру худое, чуть-чуть восточное, внимательные глаза, нос горбинкой… В гораздо большей степени заинтересовал Голованова профессионализм фотографа. Он разглядел в нем, так сказать, собрата по перу: тот же почерк дотошного наблюдателя, то же умение выбрать верную позицию. Вот старичок выходит из каких-то дверей, вот разговаривает с продавцом магазина, а здесь, очевидно, прогуливается в парке и что-то рассматривает в высоких соснах, придерживая рукой шляпу. Снимки были горячими, буквально двухдневной давности, и сняты, как заметил Голованов, на хороший цифровик, а не на какую-нибудь там мыльницу. Но более всего заинтриговало Голованова то обстоятельство, что прежде Кощей такой прыти не проявлял, ограничиваясь двумя фотографиями — фас и профиль, — и это тоже что-то да значило.
— Ну, и как тебе объект? — поинтересовался старик, дав ему вволю насмотреться на фотографии.
— Но ветер подул — и тебя уже нет, кого ты хотел удивить? — промурлыкал вместо ответа Голованов какую-то полузабытую песенку и, сложив ладонь трубочкой, демонстративно приставил ее к губам.
— Да ты хоть знаешь, сынок, о ком говоришь? — не выдержав, взорвался Кощей. — Мастер спорта по самбо, в высоту прыгал, как Брумель — два метра без разбега, Гете читал в подлиннике, Гейне знал наизусть, стрелял из любого оружия! — скривился старик. — А танцевал как — паркет дымился! Каких людей теряем! — с горечью вздохнул он. — Теперь уж таких не сыщешь! А ведь всего лишь ШРМ заканчивал.
— ШРМ это что? — поинтересовался Голованов.
— Школа рабочей молодежи, сынок. Рабочей, — многозначительно повторил Кощей, — не вам, балбесам, чета! Да он пятерых… десятерых таких, как ты, стоит! А ты — «дунешь»! Выкуси! — сунул он под нос Голованову фигу.
— А чего фамилия такая странная и имя? — Голованов вслух прочитал титул папки: — Генрих
— Дурак ты — фашист! Да ему всего-то пять лет стукнуло, как война началась. Отец — да, немец, участник Сопротивления. В Испании летал, между прочим. А мать… — он задумался, усмехнувшись чему-то своему, — мать башкирка. Странный альянс, не правда ли?
— Пожалуй что мезальянс, — хмыкнул в ответ Голованов.
— Хочешь быть самым умным? — перехватил его улыбку Кощей. — А кстати, что ты там имел против фашистов? Очень даже неплохая идея была по тому времени, и мы ее всячески поддерживали, пока они на нас не наехали. Это уж всегда так: две хорошие идеи не уживаются рядом.
Заявление старика прозвучало столь неожиданно, что Голованов растерялся и, не найдясь с ответом, ляпнул невпопад первое попавшееся:
— Но фашизм подавляет личность!
— Подумаешь, личность! Было бы чего подавлять, — отмахнулся старик. — Любое государство подавляет личность: одно — больше, другое — меньше. И потом, разве тебе нравится нынешний бардак? Все эти бомжи, геи, проститутки… Прикажешь терпеть эту шваль? Мир не дорос до свободы, мой мальчик. Он еще только лижет ее молочко.
— А вы, значит, хотите поставить всех в строй?
— Ну, зачем же так сразу? И почему всех? Только достойных. Нужна же хоть какая-то социальная сегрегация. Без крематориев, разумеется, без лагерей. А прочее быдло туда, — махнул он, — за сто первый километр. Пускай там нюхают свои портянки.
Голованов как-то натянуто усмехнулся:
— А разве такой темы еще не было? Помнится, еще дед с батей спорили. Сойдутся за телевизором — и давай фигней страдать. Сталин, Брежнев и прочая хрень.
— Брежнев, Сталин, — передразнил старик. — Не вижу ничего общего. Ты слышал звон, а сути не знаешь. Сталин в кулак страну сжал — ни одна сволочь не пикнет! А Леня мямлей был и слабаком, все просрал, что до него нажили! Правда, перед тем еще Кукурузник постарался — шут гороховый. За Америкой погнались, видишь ли.
— Дед говорил, Сталин под себя страну строил, — вставил Голованов.
— Да у тебя не дед, а философ прямо! — рассмеялся Кощей. — А в придачу еще и шутник! Где же он видывал, чтобы страну под другого лепили?
— Да ту же Америку взять: как написали один раз конституцию, так и не трогают — на все времена.
— Подумаешь, Америка! — недовольно перебил старик. — Да она вообще с краю, с другой стороны шарика, там все навыворот. Кто под нами вверх ногами? — хмыкнул он. — У нас не Америка, нам их свобода ни к чему.
— А нас об этом спросили?
— Еще бы! И не дважды ли, кстати? В семнадцатом и в девяносто первом. И многие ли на нее покусились? Так-то, мой мальчик, так-то! — старик даже крякнул, явно наслаждаясь собственным превосходством. — И потом всему на свете свой срок. Есть время демократий и время диктатур, и нынче как раз такая пора. Подожди немного и ты увидишь, как демократия сожрет твою хваленую Америку и не подавится, а после примется за всю прочую Европу. И глазом моргнуть не успеешь, как благодарные граждане будут кричать «Хайль!» новому Цезарю, или Гитлеру, или Сталину — какая разница, как его будут называть.