Сказание о страннике
Шрифт:
— Да, да, красивая лошадка, — подхватил Джоб, потом, шаркая, обошёл жреца и двинулся вперёд. — Вы, пойдём за мной. Строда вам не помогать, думать плохо, но я вас домой. Там кровати. Пошли, пошли. Красивая лошадка.
По-прежнему сомневаясь, путники двинулись следом. Болдх крепко держал Женг за поводья.
— Если этот маленький негодяй слишком увлечётся «красивой лошадкой», — тихо пробормотал он, — я позабочусь, чтобы он начал хромать и на вторую ногу.
Приняв помощь от неожиданного проводника, путники позволили увести себя вглубь города. Несмотря на хромоту, Джоб бойко бежал по бесконечной паутине переходов. Ведомые
Собаки прятались при их приближении и тихонько рычали, трусливо поджав хвосты. Грязные и вонючие псины отчаянно чесали свои плешивые бока; от непрекращающегося зуда, они в конце концов и сдохнут.
Наконец путешественники вышли из удушающего лабиринта трущоб на широкую дамбу. Это сооружение — вероятно, столь же древнее, как сам город — шло вокруг насыпи, на которой он и стоял. Широкая, по меркам Мист-Хэкеля, дорога — на ней в ряд могли уместиться три человека — шла по кромке дамбы. Несколько старых шатких мостиков и один большой крытый мост были перекинуты через ров, соединяя бедную часть и внутренний город. Содержимое рва представляло собой отвратительную густую массу, в которой плавали, даже скорее торчали непонятные разлагающиеся останки, покрытые бледно-красной и зелёной плесенью. С крытого моста шёл непрерывный гул, он и привлёк внимание путников, заставив Джоба изменить выбранное направление.
Оказавшись внутри, мужчины были поражены необычайными размерами моста. Вдоль обеих сторон расположились многочисленные лавки и палатки, как на обычном рынке, и в это вечернее время здесь было полно самого разного народу. Путникам пришлось продираться сквозь толпу кричащих, торгующихся, а иногда даже дерущихся продавцов и покупателей, хотя путешественники и сами были бы не прочь отовариться подешевле. Прилавки ломились от самых разных овощей и фруктов. Здесь были и корзины с пищащими цыплятами, и стеклянные баки с такими огромными щуками, что те не могли повернуться. Грызуны, птицы и пресмыкающиеся в совсем крошечных клетках визжали и шипели во всю мочь. Встречались лавки, заставленные мисками с живой пищей, чьё содержимое также визжало, шипело и гадило. Под отчаянной тяжестью мост дрожал и скрипел, а порой даже кренился.
Облегчив кошели на пару серебряных златов и нагрузившись разнообразными продуктами, раскрасневшиеся и взмокшие путники покинули мост и окунулись в прохладу относительно спокойного «верхнего» города.
— Безбожные ублюдки! — воскликнул Нибулус. — Клянусь, ещё секунда, и я кого-нибудь убил бы!
— Да, да, — запричитал Джоб, радостно ведя путешественников вверх по узкой грязной улочке, — строды есть ублюдки. Но здесь хорошо. Строды не беспокоить здесь. Не красть лошадь.
— Строды? — переспросил пеладан. — Ты имеешь в виду полгов?
— Нет, нет, строды... Мы! Люди болот. Полги не строды. Полги новые, с востока. Охотятся, добывают мясо, но плохие. Нас называть животными!
И в самом деле полги вели себя здесь весьма высокомерно, неспешно расхаживая и искоса поглядывая на оказавшихся поблизости людей и хогеров. Внешне они походили на хогеров — почти такого же роста и телосложения, у них даже корни были одни. Зато в остальном сильно отличались. Хогеры, достаточно культурные и цивилизованные,
Повсюду полги таскали с собой на привязи рабов — человекоподобных боггартов, вырождающуюся расу. На выходе с моста было установлено несколько небольших топчаков, в которых терпеливо и безропотно наворачивали круги боггарты; на прикреплённых к топчакам вертелах поджаривалась дичь, которую продавали полги.
Финвольд на миг остановился, с жалостью рассматривая работяг.
— Мне часто кажется, что они знают нечто, нам недоступное, — сказал жрец Нибулусу. — Иначе к чему терпеть всю ту грязную работу, которую мы на них сваливаем?
Встречая по пути полгов, Болдх отвечал им таким же надменным взглядом. Странник вспомнил лекасерских охотников из горных лесов Ринсейка, что на востоке. Они частенько спускались вниз, чтобы обменять мясо и шкуры на железные наконечники стрел и фермерский урожай, и, полуобнажённые, гордо вышагивали по улицам, словно были хозяевами этих мест. Поселенцы ненавидели полгов, называя за глаза животными, хотя на лекасерском наречии, как выяснил Болдх, слова «поселенцы» и «скот» звучали одинаково. С полгами всегда так: мало кто мог их вытерпеть долгое время. Но в таком разношёрстном городе, как Мист-Хэкель, быстро изгнать их не удалось бы, и потому те вели себя как хотели.
Повинуясь импульсу, Болдх решил поближе «познакомиться» с местными полгами. Со всей силы пнув одного, странник тотчас развернулся лицом к разозлившимся полгам, приподняв боевой топор. Он угрожающе надвинулся на кочевников, глядя сверху вниз, и ухмыльнулся, когда те резко отшатнулись.
Джоб Зола вёл путников всё выше по узеньким улицам старого города. Здесь земля была суше, воздух чище, а дома, в отличие от виденных ранее, побольше размерами.
— Не понимаю, почему те люди внизу живут в грязи и шуме, — заметил Эппа, — когда наверху гораздо приятней.
— Возможно, они предпочитают быть поближе к своей работе, — предположил Нибулус.
Но Болдх знал, в чём причина: старый город стал обителью ремесленников, преимущественно хогеров. Расовое разделение в Мист-Хэксле было явным, и хотя все мирно сосуществовали друг с другом, людям всё же достался самый плохой, «болотистый» кусок пирога.
Вскоре путешественники добрались до храма и замерли в немом благоговении перед высокими причудливыми стенами с бойницами. Здесь, среди Дождевых равнин, храм смотрелся неуместно. Глиняные стены, окрашенные красными лучами заходящего солнца, ещё излучали тепло.
Джоб пригласил следовать за ним через ворота в западной храмовой стене. От самих ворот уже ничего не осталось, только высокая арка прохода да старые ржавые петли.
Весь внутренний двор был занят мастерами-хогерами. Вдоль стен выстроились крытые галереи, занятые самыми разными ремесленниками, здесь же продающими плоды своего труда. Скорняки, бондари, портные... путники даже заметили одного оружейника. У северной стены когда-то был алтарь, и на его поверхности до сих пор виднелся огромный барельеф с языками пламени. Со временем камни выщербились и почернели от сажи; теперь это место принадлежало городу и стало вотчиной единственного городского кузнеца.