Сияющие
Шрифт:
– Ты так уверен в своей статистике?
– Это же бейсбол!
– Может, она перепутала ее с какой-то другой карточкой?
– Именно это я и пытаюсь тебе втолковать. Может, в полиции перепутали. Может, хранилась на чердаке сто лет. Бабуся ведь говорила, что воспитывалась в приемной семье. Легко представить, сколько всего там могло перепутаться.
– Но ты говоришь, что такой карточки не было.
– А в полицейском отчете что говорится?
– Да какие отчеты в 1943-м!
– Я считаю, что твои надежды как замки
– Вот черт!
– Ну прости…
– Да ладно. Фиг с ним! Ложный старт, возвращаемся на исходную позицию. Свистни мне, когда вернешься. Я постараюсь порадовать тебя очередной свежеиспеченной бредятиной.
– Кирби…
– Думаешь, я не понимаю, что ты потешаешься надо мной?
– Видимо, кому-то нужно это сделать, – не может сдержаться Дэн. – Я, по крайней мере, не пытаюсь использовать тебя для своей третьесортной киношки.
– Я могу заниматься всем этим одна.
– И кто тогда будет выслушивать твои бредовые теории?
– Сотрудники библиотеки. Они-то как раз очень их любят.
Судя по голосу, Кирби улыбается, и Дэн чувствует, что его губы тоже растягиваются в улыбке:
– Э, нет! Они любят пончики, а это большая разница. И можешь мне поверить, во всех булочных мира не найдется столько вчерашних пончиков со скидкой, чтобы хоть кто-нибудь мог выслушать весь твой бред.
– Даже глазированные не помогут?
– И с кремом или двойной шоколадной пропиткой и разноцветной посыпкой, – кричит Дэн в трубку, размахивая руками, будто она его видит.
– Прости, что я такая дура.
– Совершенно естественно для твоего возраста. Говорят, со временем это проходит.
– Да ты младших не уважаешь!
– Вообще не понимаю, о чем ты, – ухмыляется Дэн.
– Ты думаешь, была другая бейсбольная карточка?
– Я думаю, тебе лучше отнести ее к категории интересного, но вряд ли полезного. Положи эту карточку в отдельную коробку вместе со своими бредовыми теориями и убери ее с дороги.
– Ну ладно, ты прав. Спасибо! С меня пончик.
– Или дюжина.
– Спокойной ночи, Дэн.
– Спокойной ночи, молокососка.
Харпер
Вне времени
У них на ферме был боевой петушок, у которого случались припадки. Их можно было спровоцировать, направив яркий свет ему в глаза. Харпер, бывало, лежал на животе в высокой траве, ощущая себя взрослым и умелым, держал в руках кусочек разбитого зеркала, выжидая момент, чтобы ослепить забияку. (Тем же осколком он отрезал лапки у одного цыпленка, прижимая серебряную сторону рукой, обернутой в старую рубаху.)
Петушок тем временем возился в пыли, придурковато наклонив голову набок, потом вдруг закатывал остекленевшие глаза и замирал как вкопанный. Через некоторое время приходил в себя и встряхивался, будто ничего не случилось. Временное помутнение в мозгах.
Именно такое влияние оказывает Комната: временного помутнения,
Он часами может сидеть здесь, примостившись на краешке кровати, и рассматривать собранную коллекцию предметов. Все его драгоценности всегда на месте, даже когда он уносит что-нибудь с собой.
Он так часто проводил пальцем по именам девушек, что некоторые буквы почти стерлись. Он прекрасно помнит, как делал это. Он совсем не помнит, как делал это. А ведь только один вариант может быть правдой. У него сжимается в груди, будто там сидит слишком туго заведенная пружина из часового механизма.
Он потирает подушечки пальцев и чувствует, что они шелковистые от мела. Он больше ничего не понимает. Такое ощущение, что осталась только судьба. Рок. Это порождает неповиновение, Харперу хочется сделать что-нибудь просто так, посмотреть, получится ли. Как тогда, с Эвереттом и грузовиком.
Брат поймал его с цыпленком. Харпер сидел на корточках и наблюдал, как тот волочился на культях, хлопал своими короткими крылышками и, не переставая, пищал. Культи оставляли в пыли толстую кровавую змейку. Он услышал шаги Эверетта, шлеп-шлеп его стоптанных ботинок, которые скоро перейдут к нему «по наследству». Посмотрел украдкой на старшего брата, который стоял, не говоря ни слова, но из-за яркого солнца прямо у него за головой Харпер не мог разглядеть его лица. Цыпленок неровно перемещался по двору, с писком хлопая крыльями. Эверетт исчез. А потом вернулся, держа в руке лопату, и одним ударом превратил цыпленка в окровавленную тушку.
Он собрал рукой перья и мокрые внутренности, зашвырнул далеко в траву за курятник, затем влепил Харперу такую затрещину, что тот сел на задницу. «Ты что, не понимаешь, откуда берутся яйца? Придурок! – Наклонился, помог подняться, отряхнул. Брат никогда не мог долго злиться на него. – Отцу не говори».
Самому Харперу эта мысль в голову не пришла. Как и мысль дернуть ручной тормоз в день, когда произошла авария. Харпер и Эверетт Кертис ехали в город за продуктами. Совсем как в детской считалочке. Харперу было лет одиннадцать, и Эверетт дал ему порулить. В местечке Ред-Бейби он повернул слишком резко, и грузовик стало заносить в канаву. Брат быстро схватился за руль, и ему удалось вернуть машину на дорогу. Но даже Харперу было понятно, что колесо прокололо – судя по тому, как хлопнула резина и как мягко крутился руль.
– Тормоз! – взревел Эверетт. – Дави сильнее!
Он бросился грудью на руль, а Харпер со всей силой вдавил педаль. Эверетт ударился головой в боковое окно, разбив стекло. Машину крутануло на месте, развернуло, и она рывком остановилась посередине дороги. Харпер выключил зажигание. Мотор хрюкнул и замолчал.
– Ты не виноват, – произнес Эверетт, прижимая руку к голове, в том месте, где набухала шишка. – Это я не должен был давать тебе руль. Сиди здесь. – Он открыл дверцу и спрыгнул в хмурое душное утро.