Сияющие
Шрифт:
– У меня есть выбор?
Кирби вскрывает первую коробку и начинает выкладывать вещи на стол. Майкл Вилльямс обладал уймой достоинств, но любовью к систематизации явно не отличался. Содержимое коробки представляет собой разнородные предметы, собранные за тридцать лет. Фотографии машин, совершенно очевидно 1970-х годов, золотистые и бежевые, тяжелых квадратных форм. Архивные полицейские снимки преступников всякого рода; на всех указаны номер дела и дата: вид спереди, сбоку слева, справа. Мужчина в огромных очках, крутой; красавчик с высокой гелевой укладкой;
Кирби удивляется:
– И сколько лет этому другу-полицейскому?
– Сорок восемь? Пятьдесят? Всю жизнь прослужил. Старая школа. Шармейн – его вторая жена. Уровень разводов среди полицейских выше, чем средний по стране. Но они ладили. Мне кажется, они долго жили бы вместе, если бы не авария.
Потом подталкивает коробку ногой и предлагает:
– Может, лучше сразу отобрать старый материал? Все до… 1970-го? Отложить пока отдельно, как ненужный.
– Давай, – соглашается Кирби и открывает коробку, датированную 1987–1988, а Дэн начинает сдвигать в сторону ящики с более ранними датами.
– Интересно, что это такое? – Кирби достает поляроидный снимок с изображением выстроенных в ряд мужчин с густыми бородами и в маленьких красных трусах. – Кегельбан?
Дэн бросает быстрый взгляд на снимок:
– Полицейский тир. Так раньше проходило опознание, и при этом в лицо направляли мощный прожектор, чтобы люди не могли разглядеть свидетеля. Думаю, ощущения не из приятных. Особенные прожекторы с односторонним отражением были довольно дорогими, их использовали только киношники и полицейские.
– Ну и ну! – Кирби рассматривает мужские волосатые ноги. – История к моде неблагосклонна.
– Надеешься увидеть своего?
– Было бы здорово! – Ему очень больно слышать в ее голосе горечь и обиду.
Она не может преодолеть эти чувства. И бесполезно отвлекать ее работой: нет ни малейшего шанса найти этого психопата. Уж никак не с помощью этих коробок! Но сама она довольна, возится с удовольствием. И Шармейн жалко… Может, они помогут друг другу вытащить из себя глубоко засевшее горе?
Когда делишь беду с другим, она становится вдвое меньше? Или удваивается?
– Послушай, – он сам не понимает, что собирается сказать. – Мне кажется, тебе не нужно этим заниматься. Глупая была идея… И видеть все это дерьмо не нужно, это ни к чему не приведет – черт возьми!
Он чуть ее не поцеловал. Чтобы закрыть свой поганый рот и потому, что она так близко. Рядом. Стоит, смотрит на него, и ее лицо светится неподдельным, живым любопытством.
Останавливается вовремя. Ну относительно. Вовремя, чтобы не выставить себя самонадеянным идиотом. Чтобы она не оттолкнула его, как упор в пинболе, – таким же механическим упругим щелчком. И чтобы даже не заметила. Боже, что он себе думает? Вот он уже поднимается с дивана и устремляется к двери, в такой спешке желая выбраться отсюда, что забывает про куртку.
– Вот черт… Извини, уже поздно. Мне завтра рано вставать. Срочно текст сдавать. Увидимся. Скоро.
– Дэн! –
Но он уже закрыл за собой дверь. Громко.
И фотография, подписанная «Кертис Харпер, 13-е отделение полиции Чикаго, регистрационный номер 136230, 16 октября 1954», остается лежать на своем месте в коробке, отодвинутой в сторону.
Харпер
16 октября 1954
Его ошибка в том, что он возвращается слишком рано. На следующий день после Вилли Роуз. Конечно, сам он этого не понимает: его собственные ощущения совершенно другие. Ему кажется, что прошло несколько недель.
Он убил уже двоих: Бартека в холле (вынужденная необходимость) и еврейскую девушку с дурацкими волосами. Но чувство удовлетворения не пришло. Заманивая ее в птичий заповедник, он был уверен, что у нее с собой окажется лошадка, подаренная ей в детстве, и тогда круг замкнулся бы. Наподобие того, как он замкнулся в случае с Бартеком: он убил его и отнес пальто женщине из Гувервилля. Пластмассовая игрушка может оказаться важным звеном. Не нравится ему это…
Он потирает забинтованную руку, где его укусила проклятая собака. Что хозяйка, что псина – нечистых, смешанных кровей. Еще один урок! Он допустил небрежность, неаккуратность. Придется вернуться и убедиться, что она мертва. И надо купить нож.
Есть еще кое-что, что вызывает сильное беспокойство: готов поклясться, что в Доме не хватает некоторых вещей. Пары подсвечников на каминной полке. Ложек в буфете.
Ему нужно вернуть былую уверенность. Как прекрасно прошло убийство девушки-архитектора! Хочется еще раз побывать в этом месте. Испытание веры. Его захватывает чувство предвкушения. Он абсолютно уверен, что его никто не узнает. Челюсть полностью зажила, и шрамы от шины закрыты отросшей бородой. Костылем больше не пользуется. Оказывается, этого мало.
Харпер касается шляпы, приветствуя чернокожего швейцара у Фишер-билдинг, и поднимается по лестнице на третий этаж. Его охватывает возбуждение, когда он видит, что не удалось полностью отмыть от крови блестящие плитки на полу перед архитекторской фирмой. Чувствует, как поднимается отвердевшая плоть, и крепко сжимает штаны, испуская легкий стон удовольствия. Он облокачивается о стену и запахивает пальто, чтобы прикрыть дергающиеся руки, старается вызвать в памяти детали: что на ней было надето, какой яркой была ее помада. Ярче крови…
Тут распахивается дверь «Крейк энд Мендельсон», и прямо перед ним возникает громадная фигура мужчины с редеющими волосами и красными глазами.
– Какого черта вы здесь делаете?
– Простите, – вытягивается Харпер и косит глаза на вывеску соседней двери. – Я ищу «Чикагское стоматологическое общество».
В это мгновение раздается вопль швейцара, который, оказывается, поднялся за ним и теперь указывает в его сторону трясущимся пальцем:
– Это он! Ублюдок! Я видел, как он выходил из здания весь в крови мисс Розы!