Система Ада
Шрифт:
Ребята хмелели, ошибались. Никто практически не выигрывал. Все потихоньку лезли в гору и, по мере способностей, топили товарищей. Как это ни парадоксально - лезть в гору и тонуть одновременно.
А на высокой горе - Ваганьковском холме Москвы, откуда стекает речка Арбат, и речка Знаменка, и ручей Пречистенка, в Министерстве обороны сидел весь в золотых звездах чин и отмерял время этим глупым комбинаторам, резавшимся в карты на ночном Павелецком вокзале. Чину, возможно, тоже хотелось спать, но он бодрствовал согласно приказу и каким-то высшим и гнусным, ему самому толком неведомым целям.
Сам себе все
А ты кто? Равилька? Ну тебя я, как татарина, посажу в БТР механиком-водителем. Будешь ехать по дороге - дурной башка высунешь в дырка, туда-сюда дурной башка вертишь, все видишь, кроме собачьей конуры в Гудермесе, где хитрый чечен Шамиль на цепи засел с гранатометом. Он как прищурит карее око, как шарахнет прямо в твоя дурной башка.
Примите, товарищ Кашафутдинов мои соболезнования. От сложной политической обстановки и oт меня лично.
А ты, значит, Савельев? Хотел за компьютером отсидеться? Отсидишься мне. За мешком с песком отсидишься, на блокпосту. Никакой электроники, никакой автоматики, кроме "Калашникова", не получишь. Будешь своими глазками следить, чтоб ни одна муха, ни одна сволочь не проскочила, скажем, возле этой хренотени, Ножай-Юрт называется. Что-то с ножами связано? Вот-вот, особенно за холодным оружием следи. В каждую машину заглядывай. А когда ты нагнешься в очередной багажник, подставясь, как пи-дор неприкрытой бронежилетом частью, тут-то тебя и завалит дерзкий чечен Шамиль из автоматического оружия системы "Дудашников".
Четверо судьбоборцев уже разогрелись, развеселились, про сон забыли. Даже прижимистый Рябченко махнул рукой и добавил в руку Савельева десять тысяч. Тот пошел за новым "Белым орлом". Катя уже тихо спала на лавочке, ласково обняв чей-то толстый рюкзак.
А кто у нас остался? Некий Шмидт?
– тем временем почесывал порочную лысину военный у истоков поэтической реки Арбат.
– Некий Шмидт. Артист. Ты мне особенно дорог,, потому что твое невыехавшее, некрещеное мясо мне почему-то особенно вкусно. Для тебя мы придумаем что-то особенное. Чтобы водка у тебя в горле комом встала.
Ты поедешь на неокровавленные с 1919 года берега реки Обь. Давно пора окровавить. Там разыграется великая распря между хантами и мансями. Потому что в Хантыйск водку завезут, а в Мансийск забудут. Ханты будут дразнить соседей с берега Оби: у, дураки трезвые! Те обидятся и откроют огонь из обоих стволов. Ты приедешь туда миротворцем, щенок, юнец самоуверенный. И получишь гарпуном с костяным наконечником прямо в горло! И брызнет кровь с высоким содержанием алкоголя! Ох-хо-хо-хо-хо-хо!
"Белый орел" с этикетки смотрел направо, как гордая американская птица, а не
– Мужики, ну мы совсем разошлись, - пробормотал Василий.
– Давайте оставим. Всю не будем.
– Конечно!
– кивнул Савельев.
– Вась, ну чего тут пить? Сейчас уже скоро электричка. Отоспимся еще.
– Конечно!
– снова кивнул Савельев. А ты будешь вдовой, удовлетворенно кивнул высокозвездный чин, бодрствовавший в министерстве. Катерина Зотова, вдова. А? Как звучит!
Вася Рябченко шлепнул королем, который был совершенно не предусмотрен планом Миши, и улыбнулся в редкую бороденку.
– Ну ты говнюк рыжий!
– воскликнул Шмидт с досады.
– Я тебя убью, - и шлепнул козырным тузом.
Пробило четыре с чем-то. Пятеро беглецов, поеживаясь от утреннего неприятного холода, выпуская из губ едва заметные, точно духовные сущности, облачка углекислого газа, вышли на перрон. Хриплый диктор объявил, что первая электричка - на четыре с чем-то до Ожерелья - отправляется.
– А билеты?
– спросила законопослушная Катя.
– Ну мать, ну ты сама представь, - урезонил ее Саша, - ты работаешь контролером. И ты встаешь в четыре утра, чтобы ловить таких придурков?
– Нет, я не встану, - зевнула Катя.
– Ребята, - тоже зевнул Равиль и вдруг выдал некую мудрость.
– Мы теперь со всеми государственными структурами вроде бы в ссоре, в конфликте?
Они поспешили забиться в неуютный, холодный вагон, выбрали купейку с целыми, непорезанными, неоторванными сиденьями, покидали на пол рюкзаки и, не сговариваясь, заснули.
Электричка неторопливо несла их к месту схоронения. Колеса под вагоном отбивали свой жизнерадостный ритм. За темным окном уносились спящие дома Москвы, гаражи, сараюшки. У шлагбаума урчали моторами рабочие грузовики и калымящие легковушки.
Ребята спали, и в снах оставляемый ими верхний мир не представлял из себя ничего необычного, даже ничего особенно дорогого, ценного - холодная Москва позднего октября.
Первая электричка была со всеми остановками.
Двери хлопали на платформах, впуская и выпуская немногочисленных пассажиров.
По вагону прошли три милиционера.
– Чокнутые какие-то, - кивнул один из них в сторону ребят.
– Куда это в такую погоду? Может, проверим?
– Делать тебе нечего, - резонно заметил другой. Третий вообще ничего не сказал, так как его тошнило после вчерашнего, и он только позавидовал этим молодым людям, которые могут себе позволить вот так ехать и спать, а не сочетать с движением поезда еще обязанности ходить, бдить, служить и прочее.
Миша Шмидт поднял голову, почесал лоб, посмотрел на часы с календариком: "5:12. 29.10.1995". За окном - стынь, дрянь, мокрянь, Михнево какое-то. Можно спать дальше.
Консервная банка в его рюкзаке неприятно давила на сердце, давая о себе знать неудобством через много слоев ткани. И снилось под стук колес, что он едет на поезде метро. Вдруг остановка посреди тоннеля, и гаснет свет. Снова, как в тех кошмарах, тьма - страшная, давящая, липкая, словно в желудке у чудовища.
Мелькнула даже странная мысль - сейчас выберусь из этого тоннеля - и сразу к психиатру.