Силы неисчислимые

Сабуров Александр Николаевич

— Та шо це таке? Чи вин за облако зачепився? — удивляется Рева.

— Погода была ясная, Павел Федорович, — машинально произносит Бородачев. — Мы хорошо видели бортовые огни самолета. Он пролетел над самыми кострами куда-то за Неруссу, минут через двадцать вернулся, снова пролетел над нами и ушел. Больше мы его не видели.

— Ну, для меня все ясно. Пилот что-то тут загнул. — Рева, как всегда, прямолинеен. — Раз он над кострами разворота не робив, значит, выбросил Дроздова за Неруссой, где-нибудь на Скрыпницких болотах, или, еще чего хуже, мог пролететь дальше

и направить того Дроздова на Новгород-Северск, прямо в руки коменданта Пальма.

Сомнения мучат всех нас.

— Если бы был жив, то обнаружился. На его розыски поднято все население…

— Он мог зацепиться парашютом за дерево и зависнуть…

Смотрю на двор, там Григорий Иванович распрягает Чердаша, и вдруг возникает мысль: послать нашего друга собрать в деревнях лыжи и завтра с утра прочесать весь лес вокруг Красной Слободы. Я знаю, что Григорий Иванович выполнит любое задание. С первых дней организации нашего отряда он безотказно помогает нам и ни разу не пожаловался ни на старость, ни на болезнь — у него запущенный туберкулез.

Богатырь подсаживается ко мне:

— Вчера в Черни приземлился самолет. К Емлютину прилетели обкомовцы.

Дмитрий Васильевич Емлютин в этих местах был оставлен Орловским областным управлением НКВД. Месяц назад он побывал в нашем штабе, и мы разделили с ним руководство отрядами. Емлютин стал командиром соединения отрядов Брянских лесов. Я же с группой украинских отрядов должен уйти в рейд.

Это хорошо, что все партизанское движение на Брянщине будет подчинено одному руководящему центру — Орловскому обкому партии. Члены обкома и прибыли для того, в частности, чтобы обеспечить согласованные действия между отрядами.

— Ну, рассказывайте, что там в Хинельском лесу делается? — теребят нас Богатырь и Бородачев. — Ты чего ж, Павел, молчишь?

— Почти то же самое, что и здесь, — отвечает Рева, — только там к партизанам пока еще не летают литаки и радиостанций тоже нема. Так что об их действиях никто на Большой земле ничего не знает, даже не знают, что хлопцы здорово воюют…

Я рассказываю о том, что там действуют четыре крупных отряда. При нас пришел из Курской области еще один большой отряд под командованием Покровского. Создан партизанский совет.

— Небольшие, видимо, отряды? — спросил Богатырь.

— Э, такие, брат, отряды, — оживляется Павел. — Самый меньший отряд Гнибеды Ямпольского района насчитывает сто восемьдесят человек.

— А вооружение какое? Слабоватое? — спрашивает Бородачев.

— Слабое? Та знаешь, Илья Иванович, что у них есть оружие всех видов, вплоть до дальнобойных гаубиц. А какой салют нам дали перед отъездом: три артиллерийских залпа! А угощение какое — мяса сколько хочешь, бо у них свой откормочный пункт свиней имеется. — Рева заливался от удовольствия. — И мельница, и пекарня, и хлебозавод целый тоже на месте. Ну што ты хочешь, Захар, — обращается он к Богатырю, — сам понимаешь, це ж Украина. Харч так харч, просто сам в рот просится, а ты же знаешь, какое значение имеет харч для солдатского настроения.

Подробно рассказываю товарищам обо всем, что

довелось увидеть и услышать в Хинельском лесу. Если и на Черниговщине так, то бросок за Днепр будет не столь уже рискованным.

Рева снова принимается перебирать наши дорожные приключения, увлекается, и в его передаче пережитые нами события стали приобретать явно романтическую окраску.

Воспользовавшись тем, что за дверью послышался громкий спор, выхожу в соседнюю комнату. Ну, конечно, наши уважаемые старики Кривенков и Струков заспорили. Егор Емельянович Струков был нашим первым проводником, когда мы устраивали засаду на большаке Суземка — Денисовка, да так и остался с нами. Беспокойный дед. Часа не проживет без жаркой дискуссии.

Григорий Иванович Кривенков нападает на друга:

— Ты хоть видал, куда он задние ноги забрасывает? На пол-аршина за след передних. Это лошадь для бегов, а не по борозде ходить…

Струков тут же перебивает его:

— Подумаешь! Великое дело — бега… Ничего с ним не случится, если полдня плуг потаскает, походку не испортит. А единоличником, Григорий, между прочим, я никогда не был и не буду. Запомни это!

Вмешиваюсь в их перепалку и узнаю, что Струков мечтает на Чердаше вспахать весной огород, а Григорий Иванович вступился за коня и в запале обозвал Струкова единоличником.

– Вишь ты, раскипятился самовар из Герасимовки, — прикрикнул Григорий Иванович, чем окончательно рассердил Струкова.

— Егор Емельянович, — пытаюсь успокоить Струкова, — зачем сердишься, ведь был же ты когда-то единоличником?

— Я? Никогда в жизни!

— А до вступления в колхоз?

— Когда это было? Даже года того не припомнишь. А вот ты, — взъелся он снова на Кривенкова, — ты сейчас раздаешь колхозную землю, тоже мне председатель!

Не могу удержаться от смеха. Объясняю Струкову, что он зря возводит напраслину на Григория Ивановича. Тот умело организует посевную, чтобы обеспечить партизан хлебом.

— И твоей Герасимовке не мешало бы этим заняться, — басит Кривенков.

— А мы что, в фонд Гитлера будем сеять, что ли? — парирует Струков.

Раздаются частые удары по рельсу: воздушная тревога. Григорий Иванович раскашлялся, обессилел. Обеими руками опирается о косяки окна. Подбежал к окну и Струков. Послышался гул. В чистом, светлой бирюзы, небе над Слободой показался самолет. Григорий Иванович так запрокидывает голову, что борода стала торчком и уперлась в стекло.

— Егор, смотри, как ловко маневрирует, гад, — едва перевел дыхание Григорий Иванович.

— Эх, шандарахнуть бы из винтовки под самый живот. Как думаешь, Григорий, будет бомбить?

— Да не волнуйся, Егор Емельянович, — проговорил незаметно пришедший Рева. — Це Гитлер потерял свой глубокий тыл и вот послал литуна разыскать его.

Когда затих звук улетевшего самолета, в дверях показывается Захар Богатырь. Отзывает меня в сторону.

— Уже третий раз за последние дни навещают. Видно, враг что-то затевает, возможно, будет бомбить… Надо, пожалуй, предупредить население, чтобы по тревоге все уходили в лес.