Силы неисчислимые
Шрифт:
— К сожалению, сегодня нам некогда, — говорю я. — Как-нибудь в следующий раз. А пока благодарим за теплый прием. Обогрелись мы. Пора и честь знать. Поехали, Павел Федорович!
Направляясь к двери, замечаю устремленные на нас взгляды: подобострастный и настороженный лысого баптиста и полный презрения, ненависти — Алешки.
Застоявшийся буланый быстро выносит нас за околицу. Подъезжаем к деревне Полывотье. Самой деревни пока за бугром не видно, только витиеватыми столбика ми поднимается дым из
— Шлагбаум!
Действительно, въезд в деревню перегорожен не очень толстым длинным бревном.
— Це немцы, факт! — уверяет Рева.
— Останови коня, Петлах!
По обе стороны дороги — глубокий рыхлый снег. Рева распахивает тулуп, выходит из санок, пытаясь пробраться вперед. Ему приходится держаться за оглобли, чтобы не провалиться в сугроб.
Тотчас же из крайнего домика выбегает с винтовкой за плечом человек в желтом полушубке и меховой шапке.
— Стой, стрелять буду!
Спешу к Реве. Из домика на крик выбежало еще несколько вооруженных. Петлах, пытаясь развернуть сани, загнал их в сугроб и вместе с лошадью барахтается в снегу. Один за другим грохают три выстрела.
— Прекрати стрелять, скаженная твоя душа, — кричит Рева. — Давай сюда полицию, а то я вас всех из автомата пересеку.
Наступающие на нас люди мгновенно рассыпались, залегли за сугробами, выставив против нас винтовки, а сами не перестают кричать:
— Ложись! Бросай оружие!
Пытаюсь объясниться:
— Кто вы такие?
— Ложись! Стрелять будем!
— Да ну их до биса. Сейчас пойду и набью им морду, — зло говорит Рева и делает попытку шагнуть вперед.
Останавливаю его:
— А может, это партизаны?
И спохватываюсь. Нам сейчас и с партизанами нужно быть осторожными: увидят наши фашистские удостоверения, несдобровать.
Решаюсь представиться немецким чиновником и направляюсь к шлагбауму. Шагах в тридцати оглушает приказ:
— Стой! Стреляю! Над головой проносится предупредительная очередь.
Ничего не поделаешь, приходится остановиться.
— Кто такие? — сурово спрашивает низкорослый человек в белом, перепоясанном ремнями полушубке, держа наготове автомат.
— А вы кто?
— Вас спрашивают. Отвечать! — гневается белый полушубок. Слева из недостроенного дома высовывается пулеметный ствол.
Стоим друг против друга и пререкаемся… Сейчас эта сцена кажется даже смешной, но, право же, тогда нам было не до смеха: никак не могли распознать, кто же перед нами, а преждевременно раскрыть себя было более чем опасно.
Не знаю, чем бы все это кончилось, всякое могло быть, если бы в это время не нашелся Павел, вдруг вопреки всякой логике крикнувший
— Да что вы, черти, своих не признали? Ну и землячки…
И он, демонстративно сняв диск от автомата, направляется на переговоры. Его окружает группа людей, и они несколько минут ведут беседу. Вскоре раздается радостный возглас Ревы:
— Александр, иди сюда! Свои!
Подхожу. Здороваюсь с тем, что в полушубке.
— Оказывается, своя своих не познаша, — говорит он.
— Что не познаша, то не познаша, — ворчит Рева. — А мы вот с первого взгляда поняли: наши. А вы: «Стой, стреляю, подымай руки, ложись!» Яки слова неприветливые! И кому?..
— Так ведь рассудите, положение наше такое, — почти смущенно оправдывается собеседник. — Последнее время повадились к нам всякие прохвосты, вынюхивают, высматривают… Ну, вот и бережемся.
— С умом надо беречься, землячок. С умом, — наставительно замечает Рева. И добавляет: — А то бы еще маленько вы покуражились, так мы могли бы и лупануть вас…
Ох уж этот Рева!..
Нас препровождают в домик заставы, приветливо просят подождать приезда командира. В комнате нас оставляют одних: Петлах где-то в другом месте. Дверь сразу оказывается замкнутой на запор, а за нею слышны равномерные шаги часового.
Уходило дорогое для нас время, а мы все сидели взаперти, терзаясь сомнениями и предположениями…
Уже под вечер в комнату вошел человек в кожаной тужурке. Хриплый, простуженный голос:
– Здравствуйте, товарищи! Кто из вас Сабуров? Вы? Я командир Севского партизанского отряда Хохлов.
Начинается, как обычно при первом знакомстве, несколько путаная, нащупывающая беседа.
— Слышали гром сегодня на рассвете? — неожиданно спрашивает Хохлов и гордо улыбается. — Гроза в феврале…
— Слышали вашу грозу, — сухо отзывается Рева.
— Так это наши диверсанты громыхнули. Артиллерийский склад в Орлий взорвали. Ловко?
— Ваши? Скажите пожалуйста… Кто бы мог поверить? — Павел все еще не простил хинельцам неласковой встречи. Да и зависть, видно, начинает одолевать.
— Поздравляю. От души поздравляю, — стараюсь сгладить невинную бестактность друга. — Товарищ Хохлов, вам что-нибудь говорит такая фамилия: Ковпак?
— Ковпак? — И Хохлов даже приподнимается на стуле. — Что-нибудь, спрашиваете? Да знаете ли вы, что за мужик наш Сидор Артемьевич?! Да как же нам его не знать, — уже спокойнее продолжает он. — Ковпак был здесь в декабре и ушел в Путивль, в свои леса. А вы к нему? Или просто так интересуетесь? — И, не выслушав нашего ответа, сразу добавляет: — Фу-ты, память девичья. Шел сюда к вам, хотел сразу спросить об одном деле. Мы тут двоих задержали. Волчковым и Кениной назвались. Говорят, что ваши.