Сильвия
Шрифт:
Так велась осада извне. В самой семье к ней применяли другую тактику. Дядя Мандевиль прислал ей из Нового Орлеана удивительное платье, не платье, а мечту, не облечься в него было бы прямо грехом. За столом говорили об успехе Долли Уайзерспун, главной соперницы Сильвии на последнем балу, о том, как Стенли Пендельтон очарован ею и как Гарри Чайльтон увивается за нею. Потом кто-то из соседей разослал приглашение на бал, и Чарли Пейтон объявил, что, если Сильвия не приедет на этот бал и не будет танцевать с ним, он запьет и вообще не отвечает за свою жизнь. Угроза эта воздействовала на Сильвию, и, когда об этом узнали, подобные же угрозы полетели в усадьбу Кассельмен
– Дорогая Сильвия, – сказала она, – все, что я говорила тогда, я говорила, желая тебе добра.
Они помирились со слезами на глазах, и тетя Ненни опять завела свою хитрую машину. Когда на каком-нибудь вечере подле Сильвии оказывался недостаточно видный кавалер, тетя Ненни всегда умудрялась отозвать его и оставить Сильвию с другим, более видным и блестящим. Приехав однажды завтракать к епископу, Сильвия заметила на столе новый альбом. Она стала перелистывать его и с удовольствием воскликнула:
– Ах, какой прелестный старый дом! А тетя Ненни небрежно бросила:
– Он перейдет в будущем к Чарли Пейтону. Счастливец!
Некоторое время спустя приехал в отпуск молодой офицер, Нед Скоот, и вскружил головы всем девицам своим расшитым золотом мундиром.
– Ах, какой красавец! – восхищалась тетя Ненни. – Уже одна походка его радует глаз!
– И уже прекрасное положение в обществе, – как бы вскользь отметила «мисс Маргарет».
– И жалованье хорошее! – робко добавила тетя Варина.
– У него бородавка на носу, – отрезала Сильвия.
19
Франк Ширли сдал полугодовые экзамены, и они с Сильвией несколько успокоились. Тревоги опять начались летом, когда Сильвия захотела остаться в усадьбе Кассельмен вместо того, чтобы поехать в горы, в северную Каролину. Было ясно – она не хотела уезжать далеко от своего жениха. И опять разгорелась борьба. Тетя Ненни не могла понять Сильвию, отваживавшуюся «афишировать свое увлечение перед всем миром».
– Но ведь я могу видеться с ним только летом, – говорила девушка.
– Ну, что же, дорогая… из этого еще не следует, что все планы на лето должны измениться и вся семья должна в угоду тебе остаться здесь.
– Планы от этого нисколько не изменятся, тетя Ненни. Тетя Варина охотно останется со мной здесь.
– Все тогда должны оставаться, чтобы скрыть твое упрямство. Это просто неприлично, Сильвия! Поверь, своим поведением ты потеряешь и его уважение. Ни один мужчина не может долго уважать женщину, которая так обнаруживает свои чувства.
– Дорогая тетя Ненни, – спокойно ответила Сильвия, – смею уверить вас, что я знаю Франка Ширли лучше вас.
– Бедный ослепленный ребенок! – сказала миссис Чайльтон. – Ты рано или поздно убедишься, что все мужчины друг друга стоят.
Но Сильвия продолжала настаивать на своем. Родным ее пришлось прибегнуть к самым отчаянным мерам. Прежде всего мать заявила, что считает своим долгом остаться дома, чтобы защитить от дурных толков свое несчастное дитя. К ней примкнул, конечно, и майор. Селеста рассчитывала повеселиться в горах и досадовала на то, что планы ее расстроились из-за эгоизма сестры. Затем был поднят вопрос о бэби, о драгоценном младенце, наследнике славного имени,
Франк решил остаться в Кембридже на все лето и работать, но, узнав, что Сильвия будет жить летом в Кассельмене, поехал домой, несмотря на большие расходы, с которыми связана была эта поездка. Приехав домой, он обнаружил, что планы за это время переменились, и Сильвия не могла дать ему более или менее удовлетворительного объяснения. Она была глубоко уязвлена отношением родителей к ее сокровенному желанию и, опасаясь, что история эта произведет на Франка неприятное впечатление, утаила от него все, что вынесла в его отсутствие. Он иначе истолковал ее сдержанность. И это послужило причиной их первой размолвки. Франк сознавал, что он чужд светскому укладу жизни. Он знал, что родные пытались поколебать решимость Сильвии связать с ним свою судьбу. И так как он был надломленный горем человек, то он говорил себе, что раньше или позже попытки их увенчаются успехом. Шипы сомнений, вошедшие в его душу, мучили и терзали его. Но он был в то же время безумно горд и предпочел бы смерть жалости. Когда он узнал, что она уезжает только потому, что этого желали ее родители, ему показалось, что она с ним совсем не считается. И так как он не спорил, не настаивал, то Сильвия почувствовала себя оскорбленной. Ему, стало быть, безразлично – останется она или нет! Возможно, что тетя Ненни в самом деле права – мужчина перестает любить женщину, слишком искреннюю в своем чувстве…
Недоразумение еще более осложнилось, когда на сцену выступил Борегард Дебней.
Дебней из Чарльстона – одна из стариннейших фамилий на Юге. Имена деда Борегарда и его двух двоюродных дядей можно и теперь еще найти на почетной доске в великолепной старой церкви, которой гордится город. Дебней – настоящий аристократ. Он гол, как сокол, манжеты на нем вечно с бахромкой, но его принимают с почетом в самых знатных домах Юга.
У Дебней в городе дом с обваливающейся штукатуркой и трещинами в стенах, в деревне дом с течью в крыше, но когда Борегард, плененный красотой и живостью дочери миллионера Аткинсона, намекнул о своем намерении жениться на ней, вся семья его пришла в неописуемый ужас.
Он поехал за Гарриет в Кассельмен. И когда об этом узнали, за ним погнался целый отряд дядей и теток, которые обступили несчастного молодого человека, насели на него и чуть было силой не увезли домой. Гарриет обратилась за содействием к Сильвии. Если она пригласит Борегарда и одну из его теток в усадьбу Кассельмен, то все уладится.
Сильвия была как-то раз в Чарльстоне и познакомилась там с молодым Дебнеем. Она смутно помнила женственного юношу с нежным лицом, которое казалось бы совсем кукольным, если бы не большой и несколько кривой нос.
– Да скажи мне толком, Гарриет, – спросила она подругу, когда они встретились на прогулке, – ты его любишь?
– Не знаю, – ответила Гарриет, – я боюсь, что нет. Во всяком случае, не очень…
– Но зачем же тебе выходить за него, если ты его не любишь?
Они ехали верхом. Гарриет тронула поводья и ударила лошадь хлыстом.
– Солнышко, – заговорила она минуты две спустя, – я должна сказать тебе правду. Я никогда не смогу полюбить так, как ты. Я не верю в любовь. Я никогда не могла бы создать себе кумира из человека.