Сильверсмит
Шрифт:
Я кивнула, сглотнув сухость во рту.
— Хорошо, — он кивнул на кровать. — Теперь ложись.
С неуверенным выдохом я опустилась на постель, остро ощущая касание ткани к открытой коже. Он смотрел на меня, но когда полотенца начали сползать, его внезапно чрезвычайно заинтересовали собственные сапоги. Я поправила полотенца, прикрыв грудь и талию.
— Гэвин? — позвала я.
— Да?
— Если ты не целуешь меня, потому что боишься не остановиться, — слова сорвались поспешно, — мне трудно понять, чем
— Это… практично, — выдохнул он, хотя голос звучал так же натянуто. Он сел на край кровати, глядя в пол. — Тебе нужна помощь.
То, что пульсировало внизу живота, горячее и влажное, не имело ничего общего с «практичностью». Я услышала, как он окунул губку в воду, и задержала дыхание, ожидая первого прикосновения.
— Может быть немного холодно, — пробормотал он.
— Может, это даже к лучшему, — прошептала я.
Он тихо, нервно усмехнулся и приложил губку к моему лбу. Я ахнула и вздрогнула. Холодная. Еще бы.
— Хочешь поговорить о том, что случилось сегодня? — спросил он, будто спасая нас обоих от неловких звуков моего дыхания. — Про того Инсидиона.
Наши взгляды встретились. Я знала — вина и боль ясно читались на моем лице, когда он добавил:
— Ты защищалась.
Я отвела глаза, закрыла веки и сосредоточилась на прохладных касаниях губки. Он осторожно смыл кровь с моих волос, раскинутых по подушке, никуда не торопясь.
— Я знаю, что должна была это сделать, — сказала я наконец. — Иначе бы погибла.
Он взял третье полотенце, сухое, и бережно промокнул остатки влаги с моего лба, носа и щек.
— Но я боюсь, что каждый раз, когда закрою глаза, буду видеть, как его взгляд гаснет.
— Некоторое время — да, — тихо ответил он. Губка в его руке, чуть согревшаяся от трения, медленно двигалась по моей коже вдоль линии челюсти, затем по шее, осторожно, как будто он боялся сломать меня.
— Со временем станет легче? — спросила я.
— Я не могу ответить за тебя, — он сполоснул губку и провел ею по моему левому плечу. — Но мне стало. Хотя, думаю, в первый раз, когда я убил человека, я вообще не сожалел об этом.
— Кто это был? — я посмотрела на него и не нашла в его взгляде ни капли тепла.
— Кто-то, кто обидел кого-то, кого я любил.
Я почти не сомневалась — речь шла о его жене, но спросить побоялась. Не хотела, чтобы наши последние минуты были о ней. Может, это эгоизм, но мне было все равно.
— Ты убил того, кто это сделал?
Он неторопливо провел губкой от моего плеча вниз по руке. Я закрыла глаза, губы разошлись, дыхание стало поверхностным. Позволила себе раствориться в этом успокаивающем движении.
— Его должны были наказать задолго до того, как я добрался до него, — он сполоснул губку одной рукой, а другой мягко промокнул полотенцем мою шею, ключицу, левую руку, затем повторил
После того, что я видела сегодня, я знала — он не колебался ни секунды. Никаких угрызений совести. Только смерть.
— Когда ты сражался с тем Инсидионом, что сбежал, — продолжила я, — это было похоже, будто ты… озверел. Будто тебя больше не было.
Он сосредоточенно вытирал мою руку, избегая взгляда.
— Прости, если я тебя напугал.
— Я не боюсь тебя, я боюсь за тебя, — я повернула к нему голову. — Ты полон ярости. Боюсь, она когда-нибудь поглотит тебя целиком.
Он застыл. Я схватила его за руку.
— Я не смогу уйти в Пещеры, пока не удостоверюсь, что с тобой все будет хорошо.
На его лице проступило раздражение, искажая грубые черты.
— Ариэлла, — произнес он, глухо, сдерживаясь, — твое чертово путешествие в эти Пещеры — последнее, о чем я хочу сейчас думать.
— Я ненавижу мысль о том, что ты останешься один, — я не отступала. — Мне нужно знать, что с тобой все будет в порядке.
Тьма окутала его, будто живая. Его ярость, словно существо с собственной волей, взвилась и ударила, стоило мне попытаться ее коснуться. Она боролась за власть надо мной, над ним, над каждым, кто хотел его освободить.
— Расскажи, откуда у тебя этот шрам, Элла, — его голос стал резким.
Я проследила за его взглядом к старому, почти белому шраму чуть выше сердца.
— Не знаю, — пробормотала я, подтягивая полотенце, чтобы прикрыть след. — Он появился, когда я была маленькой. Я спрашивала, но Элоуэн ничего не сказала. Ты же не помнишь все свои шрамы, верно?
В его глазах сверкнула тоска.
— Я помню все.
Я попыталась найти хоть что-то, что могло бы ослабить напряжение в его теле, хоть чуть-чуть успокоить то, что разрывает его изнутри.
— Это, должно быть, утомительно, — тихо сказала я.
Он застыл, и я затаила дыхание.
И вдруг он опустил голову и рассмеялся.
— Боги, я лю…
Он оборвал себя, будто слова обожгли язык. Мой желудок сжался, сердце рухнуло куда-то вниз, а в горле застрял ком. Но он остановился. Значит, то, что он собирался сказать, не было достаточно важным или достаточно истинным.
И это хорошо, сказала я себе. Потому что он не может. Мы не можем.
Гэвин прочистил горло.
— Я проверю твою рану.
Я кивнула, боясь доверить голосу хоть звук.
Потолок хижины был серым, грубым и безликим, но я нахмурилась, сжала челюсти и уставилась в него, будто это самое интересное, что я когда-либо видела. Изучала каждую выцветшую древесную прожилку, лишь бы не дать ему заметить слезы, вызванные несказанными словами и невозможной правдой.