Сильверсмит
Шрифт:
Я подтолкнула Джемму и прошептала:
— Думаю, это Смит.
Этого оказалось достаточно, чтобы моя ехидная стражница тут же поднялась и встала передо мной, словно заслон.
— Входи, — позвала она осторожно.
Смит пригнулся, едва не задевая дверной косяк, и кивнул на мою правую руку.
— Повязка. Прошло двадцать четыре часа.
Джемма вызвалась помочь, но он проигнорировал ее и подошел к кровати, ожидая, когда я протяну руку.
— Джемма, оставишь нас на минуту? — я с трудом нашла в себе смелость произнести
— Нет! — резко отрезала она. — Я не оставлю тебя с ним наедине.
Я закатила глаза.
— Ты ведь будешь всего лишь в другой комнате.
Она недоверчиво бросала взгляд то на меня, то на него.
— Закричи, если он тронет тебя хоть где-то, кроме этой повязки.
Смит проводил ее раздраженным рычанием.
Он опустился на одно колено возле кровати, осторожно сохраняя дистанцию. Пока он разматывал бинт, я разглядывала его шрамы. Один пересекал правый глаз и уходил вниз по щеке. Другой — на толстой шее под ухом. Третий — на лбу, уходящий за линию волос.
Когда он поймал мой взгляд, по его лицу скользнула тень стыда. Думал ли он, что я боюсь? Но эти шрамы не уродовали его, они были признаком храбрости, свидетельством того, что он пережил. Рельефные линии на коже, словно карта его прошлого, рассказывали историю, полную памяти и жизни, пусть и жестокой. А я… я даже не помнила, откуда появились мои шрамы.
— Я… — я прочистила горло. — Я так и не поблагодарила тебя за спасение.
— Тебе и не нужно благодарить.
От его глубокого тембра волосы на затылке встали дыбом, по предплечьям пробежали мурашки, а вместе с ними от груди к животу разлилось странное, горячее волнение.
С трудом сглотнув, я сказала:
— Но я все же… благодарю.
Смит поднялся и потянулся за бинтами, лежавшими на стуле в углу. При виде того, как напрягаются мышцы его шеи и плеч, меня пробрала дрожь. Я не знала, что мужчина может быть таким устрашающим. Интересно, что сказала бы мама, увидев его здесь? Наверняка, как и Джемма, насторожилась бы. Их недоверие, пожалуй, стало бы единственным, в чем они бы когда-либо сошлись.
А вот насчет доверия к нему… Я еще не решила.
— Это Алистер Уинтерсон и его внук послали тебя с остальными? — спросила я. — Чтобы забрать меня?
— Я не подчиняюсь Уинтерсонам, — его голос был резким.
— Тогда кому, Симеону?
Смит повернулся ко мне.
— Я и ему не подчиняюсь. Но, — он поморщился, — у нас с ним есть некое соглашение.
Он оторвал кусок бинта.
— Какое соглашение?
Он не ответил, снова опустился на колено и терпеливо ждал, пока я протяну руку. Я немного отшатнулась. Он взял ее так бережно, будто она была фарфоровой и могла разбиться.
Оголенная рана выглядела ужасно. Следы зубов переплетались с клочьями разодранной, изуродованной плоти.
— С моей рукой все будет в порядке? — я закрыла глаза, пытаясь удержать подступающую
Он, должно быть, почувствовал, что меня качает, потому что придвинулся ближе и уперся коленом в край кровати у моего бедра, словно каменной опорой, удерживающей меня на месте.
— Останется шрам, — сказал он, — но да, рука заживет.
Я приоткрыла один глаз, наблюдая, как он накладывает легкую мазь на рваную плоть. Сначала жгло, потом стало прохладно.
Я раскрыла оба глаза и позволила себе любоваться всем остальным в нем. Складкой непослушных бровей, когда он сосредоточен. Сильным, прямым носом. Четкой линией мощной челюсти, прикрытой густой, но аккуратной бородой. И больше всего его глазами. Глубокими, темно-карими, сверкающими, даже если он не улыбался. Отвести взгляд было невозможно.
Из любопытства к его реакции я спросила:
— Ты встречал Элиаса Уинтерсона?
Во взгляде Смита на миг вспыхнуло пламя ярости, прежде чем он успел его спрятать. Неудачная попытка скрыть отвращение.
— Не могу сказать, что имел удовольствие, — слова сорвались с его языка, как искра с раскаленного угля, обжегши меня, даже когда я попыталась отстраниться.
Он не затянул повязку так туго, как днем раньше, и когда я попыталась подтянуть ее, мягко приказал:
— Оставь свободнее. Ране нужно дышать.
Я подчинилась, вздрогнув только от трения, когда протянула руку в рукав светло-голубого вязаного свитера, оставшегося от матери.
— Тебе нужно что-то от боли? — спросил Смит, его колено все еще было прижато к моему бедру, словно он боялся, что я соскользну с кровати. — Сегодня может быть хуже, чем вчера.
— А что у тебя есть?
— Ничего необычного, — я не сразу поняла, что это значит, и ждала. — Алкоголь, — уточнил он. — Но не больше одного глотка, для тебя и этого уже будет слишком.
— Не думаю, что это хорошая идея. Филипп много пил, и это было… нехорошо.
Рана теперь была чистой и перевязанной. Я подумала, что он уже собирается уходить, когда его пальцы дрогнули у моего локтя. Его глаза резко встретились с моими — тревога и ярость слились в одно, превращаясь в… беспокойство. Мое сердце пропустило удар.
— Он причинял тебе боль?
— Нет, — выдохнула я, потом прочистила горло. — Нет, — уже увереннее. — Он просто был грустный.
Смит прищурился, словно проверяя… не вру ли я?
— Наверное, потому что ему приходилось каждый день смотреть на меня, я ведь напоминание об измене моей матери.
— Ни хрена из этого не было твоей виной, — его внезапная резкость заставила меня вздрогнуть. — Им повезло, что у них была ты.
— Думаю, они не хотели, чтобы я была здесь, — пробормотала я с горечью, слова сами сорвались с языка, прежде чем я успела их удержать.
— Что? — он прожег меня взглядом. — Что ты сейчас сказала? — Смит резким голосом требовал ответа.
Мои глаза округлились от шока.