Сильверсмит
Шрифт:
— И я знаю, что Джемма это уже говорила, но надеюсь, тебе будет легче услышать это от меня… ты не одна во всем этом.
Я выдавила улыбку и кивнула.
— Ты похож на них, — повернулась к камину и наблюдала за ленивым танцем пламени. — на Филиппа и Олли, — ждала ответа Эзры, но снова встретила молчание. — Я никогда не была такой, — продолжила, оборачиваясь к нему. — Никогда не выглядела как они.
— Ты похожа на маму?
— Нет, — шоколадные волны ее волос всегда идеально обрамляли строгие линии лица, а карие глаза могли пронзить взглядом
Все они были по-своему красивы. Из немногих воспоминаний особенно дороги мне яркие глаза Олли, его маленькая ладошка в моей и смех, летящий за мной по двору. Я помнила ту радость. Были несколько таких дней, когда мы играли в полях недалеко от дома, когда редкое тепло позволялo обходиться без шапок и перчаток. Он был удивительным мальчиком — гениальным, с умом, полным восторга и фантазии.
— Я всегда винила себя за Оливера и отцa… Филиппa, — я поправилась, понимая, что больше не могу называть его отцом с чистой совестью. — Джемма не знает, кто их убил. Я бы предположила, что это как-то связано с моим происхождением.
— Это не твоя вина.
Я вздрогнула, не полностью уверенная в его словах и не готовая обсуждать это с ним.
— Тот стул в углу, — продолжила я, — Филипп, твой дядя… он раньше сидел на нем, а я садилась на пол с Олли на руках. Не каждый вечер, но иногда.
Не каждый вечер, потому что порой Филипп слишком рано брался за ром, и его речь становилась такой спутанной, что мы уже не понимали друг друга. Я умолчала о том, как ухаживала за ним, когда он терялся в пьянстве: чтобы матери не пришлось, и чтобы Олли этого не видел.
— Он читал нам.
— Каким он был? Филипп?
Филипп был блестящим человеком с измученной душой. Он был печальным пьяницей, но никогда не был жестоким или агрессивным. Тихий, мягкий, вдумчивый. Он относился к тем, кто носит свое бремя глубоко внутри, пока оно не раздавит окончательно.
В тот день, когда я очнулась после падения в подвале, моя семья казалась мне чужой. Я быстро полюбила Олли, трудно было не полюбить его, но даже с ним порой ощущала… отдаленность.
Теперь я понимала, почему.
— Добрый, — наконец ответила Эзре. — Он был добрым и любил свою семью так, как умел.
— Джемма упоминала, что он часто был пьян.
— У него были свои пороки, — я указала на полупустую бутылку рома на книжной полке. Ни я, ни моя мать не нашли в себе сил убрать ее. Даже Джемма, должно быть, знала, что она Филиппа, потому что не осмелилась к ней прикоснуться. — Он был грустным. Я не понимала, почему всегда чувствовала, что меня… недостаточно. Теперь понимаю. Я не была его родной дочерью. Он знал это, и все же называл меня своей.
Я вспомнила его последние слова мне и поняла, что он, должно быть, знал. Может, не о том, что умрет той ночью, но обо мне, о пророчестве, о том, кем мне, возможно, придется стать.
«Милая девочка, я молюсь, чтобы однажды ты
Тогда я не понимала, что он имел в виду, но свобода, настоящая свобода, казалась все менее вероятной с каждой минутой.
— Он все же любил тебя, как родную?
Я пожалa плечами, пытаясь улыбнуться.
— Думаю, он старался.
Я никогда не делилась этим вслух, но решила рассказать Эзре. Казалось необходимым отдать ему все, что могла вспомнить о Филиппе и Олли, даже если я была последней, кому стоило бы это сделать. Я рассказала все, что могла вспомнить: любимые игрушки и книги Олли, маленькое родимое пятнышко на лбу, его смех, который превращался в визг от восторга. Эзра спросил, как именно они умерли, но я решила избавить его от жутких деталей. Никому другому не нужно было нести этот груз.
— Думаю, они особо не страдали, — ответила я. — Они выглядели спокойными. — Этот знак — Х — был глубоким, но ровным, и я надеялась, что это значит, что они не боролись. Что их порезали уже после смерти.
Эзра принял детали с серьезным кивком, затем откинулся на спинку кресла.
— Значит, наверное, их не мясник убил.
Интерес проснулся во мне.
— Мясник?
— Мясник Нириды, — уточнил Эзра. — Он служит Молохаю уже столетиями, — он провел ладонью по горлу, словно ножом. Я вздрогнула от этого жеста: слишком знакомо после того, что видела год назад. — На его счету больше убийств, чем у самого Молохая. В Пещерах нет ни одного человека, кто бы не потерял кого-то из-за него. Он убил даже родителей Элиаса и его маленькую сестру.
Я снова вздрогнула.
— И почему же именно он не мог убить Филиппа и Олли? — мне было жутко от страшных историй, что Эзра слышал в детстве, но любая возможность узнать, кто их убил, была ценна.
— Ну, Мясник… он именно мясник, — подчеркнул Эзра. — Насколько я знаю, если бы это сделал он, они бы почувствовали боль. Все выглядело бы… куда грязнее.
Я медленно кивнула.
— Он… человек?
— Или что-то вроде того. Молохай использовал кровавую магию, чтобы поддерживать его живым целых четыре столетия, — по его телу пробежала дрожь. — Насколько я знаю, Симеон отказывается использовать этот вид магии на ком-либо.
Я не могла решить, было ли это эгоистично или благородно — выбирать жить, возможно, страдать, в одиночестве вечно, наблюдая, как каждый любимый человек приходит в мир, а потом уходит из него.
— Симеон живет в Пещерах? — спросила я. — У него есть еще дети? Я его единственная оставшаяся семья? Я нужна ему только для того, что предсказало пророчество?
— В Пещерах он иногда бывает. Приходит и уходит, когда хочет, — кузен оживил угасающий огонь металлическим крюком под камином, затем повернулся ко мне. — Я знаю, этого всего слишком много, но обещаю, все станет проще, когда мы вернем тебя туда, — уверил меня Эзра с сияющими в свете огня глазами. — Элиас будет там, и он сможет взять на себя твою подготовку и защиту. Он поможет тебе.