Сильмариллион (перевод Lex Hellhound)

Толкин Джон Рональд Руэл

— Ты пришел, наконец, — прошептала она. — Я слишком долго ждала.

— Путь был темен. Я пришел, как только смог, — отвечал Хурин.

— Но безнадежно опоздал. Их больше нет.

— Знаю, — тихо сказал Хурин. — Но ты жива.

— Почти. Я так устала, что уйду вместе с солнцем. Времени совсем мало осталось… так скажи же мне! Как она нашла его?

Но Хурин не ответил. Он уселся рядом, и больше не произнес ни слова; и когда зашло солнце, Морвен со вздохом сжала его руку, а потом затихла. Хурин знал, что она умерла. Он взглянул на нее в опустившихся сумерках, и показалось ему, что оставленные скорбью и перенесенными лишениями линии на ее лице разгладились.

— Она не была сломлена, — произнес

Хурин и закрыл ее глаза.

Потом он недвижно сидел возле тела жены, а ночь все сгущалась вокруг. И хотя воды Кабед Найрамарт громко и яростно ревели, он не слышал ни звука, не видел и не чувствовал ничего, ибо сердце его словно обратилось в камень.

Но вот прохладный ночной ветер бросил ему в лицо брызги дождя, и Хурин очнулся от своего оцепенения; в нем всколыхнулась ярость, затмевавшая голос рассудка, и единственным его желанием стала месть за все причиненные ему и его роду страдания. Виновных же в своем ослепленном гневом рассудке он счел всех тех, с кем их сводила в жизни судьба. Хурин поднялся на ноги и принялся рыть для жены могилу с западной стороны памятного камня; а на самом камне он приписал такие слова: "Здесь же покоится Морвен Элендвен."

Говорят, что провидец и арфист из Бретиля по имени Глируйн сложил некогда песнь, в которой сказано, будто Камень Горемычных никогда не будет осквернен Морготом и никогда не исчезнет с лица земли — даже когда на берег придет море и поглотит все остальное. И действительно, Тол Морвен до сих пор одиноко возвышается над морскими волнами у берегов, чьи очертания изменились в дни гнева Валар. Но тело Хурина не покоится там, ибо рок повел его дальше, и Тень неотступно следовала за ним по пятам.

Переправившись через Тейглин, Хурин направился по древней дороге, ведущей к Нарготронду, на юг. Далеко на востоке виднелся одинокий холм Амон Руд, и Хурину было в мельчайших подробностях известно о том, что там произошло. Наконец, он пришел к берегам Нарога и пересек дикую речку тем же путем, что и Маблунг из Дориата до него — по обрушенным в воду камням моста. И вот он уже стоит у разбитых Врат Фелагунда, тяжело опираясь о свой посох.

Здесь нельзя не сказать, что после ухода Глаурунга мелкий гном Мом пробрался в Нарготронд и теперь бродил туда-сюда по разрушенным и разграбленным залам, считая себя полноправным его хозяином. Он перебирал и пересчитывал драгоценности и золото, пропускал их сквозь пальцы и всячески наслаждался этими ощущениями, поскольку никто не мог ему в этом помешать — из страха перед Глаурунгом, даже перед одним только воспоминанием о нем, сюда никто не осмеливался совать носа.

И вот теперь на пороге его владений объявился некий человек; Мом вышел ему навстречу и потребовал назвать цели его прихода. Но Хурин на это отвечал:

— Кто ты такой, чтобы запретить мне войти в дом Финрода Фелагунда?

Гном с достоинством отвечал:

— Звать меня Мом; задолго до того, как высокомерные пришли из-за Моря, гномы начали разрабатывать пещеры Нулуккиздон. Я лишь вернулся взять то, что принадлежит мне по праву, ибо я последний представитель моего народа.

— В таком случае недолго тебе осталось наслаждаться наследством, — угрожающе процедил Хурин. — Ибо я Хурин, сын Гальдора, вернувшийся из Ангбанда; а Турин Турамбар, чье имя тебе должно быть хорошо известно, был моим сыном. Именно он убил дракона Глаурунга, разорившего пещеры, в которых ты теперь находишься; мне также известно, кого следует благодарить за предательство Драконьего Шлема Дор-ломина.

Перепугавшись до дрожи в коленях, Мом принялся умолять Хурина взять все, что душа пожелает, только сохранить ему жизнь. Но Хурин не стал его слушать, и безжалостно убил на пороге Нарготронда. Затем он вошел внутрь и провел некоторое время в его пещерах, где во тьме и беспорядке были разбросаны

по полу привезенные еще из Валинора сокровища и произведения искусства. Рассказывают, что когда Хурин, наконец, покинул Нарготронд, с собой из всего этого богатства он взял лишь одну вещицу.

Отсюда Хурин направился на восток, добравшись спустя некоторое время до Сумеречных Прудов. Здесь его задержали охранявшие западное пограничье Дориата эльфы, и привели к королю Тинголу в Тысячу Пещер. Взглянув на него, Тингол исполнился изумления и печали, поскольку узнал в мрачном старике Хурина Талиона, бывшего пленника Моргота. Но он вежливо поприветствовал его и обращался с почтением; Хурин же ничего королю не ответил, лишь достал из-под плаща то, что принес с собой из Нарготронда. А взял он оттуда ни что иное, как Наугламир — ожерелье гномов, что давным-давно было создано для Финрода Фелагунда мастерами Ногрода и Белегоста. Это величайшее творение гномов Прежних Дней Финрод ценил при жизни превыше всех прочих сокровищ Нарготронда. Хурин небрежно бросил его под ноги Тинголу.

— Получи же свою плату, — с горечью воскликнул он, — за то, что так прекрасно берег моих жену и детей! Ожерелье это зовется Наугламир, и имя это известно большинству эльфов и людей; я принес его тебе из темных пещер Нарготронда, где твой родич Финрод оставил его, отправившись с сыном Берена Барахиром исполнять поручение некоего Тингола из Дориата.

Тингол узнал великое сокровище, и прекрасно понял намерение Хурина; но жалость возобладала над гневом, и он молча проглотил оскорбление Хурина. Наконец, воцарившееся молчание нарушила Мелиан:

— Хурин Талион, разум твой затуманен чарами Моргота; ибо тот, кто смотрит глазами Моргота — сознательно или против воли, видит все в искаженном свете. Долгое время твой сын Турин провел в Менегроте и был словно родным нам, и все здесь относились к нему с любовью и уважением. И не наша вина или воля в том, что он никогда более не возвратился в Дориат. Впоследствии же твои жена с дочерью были приняты здесь с почетом и теплотой; мы предприняли все, что было в наших силах, чтобы переубедить Морвен ехать в Нарготронд. Так что когда ты теперь обвиняешь друзей своих, твоими устами говорит Моргот.

Выслушав Мелиан, Хурин застыл без движения, и долго смотрел в глаза королевы. И здесь, в защищенном Завесой от козней Врага Менегроте, он, наконец, узнал правду о том, как все было на самом деле, и постиг всю полноту горя, что было отмерено ему Морготом Бауглиром.

Больше он о прошлом речи не заводил; вместо этого он шагнул вперед и, подняв лежавшее у ног Тингола ожерелье, протянул королю со словами:

— Прими же, повелитель, сие ожерелье гномов в дар от того, кто больше ничего за душой не имеет, на память о Хурине из Дор-ломина. Ибо я выполнил свое предназначение, осуществив замысел Моргота; но отныне я больше не раб его.

Затем он развернулся и покинул Менегрот, и все, кто видел его лицо, непроизвольно отшатывались. Никто не попытался остановить Хурина и не догадался спросить, куда он направляется. Однако рассказывают, что Хурин недолго жил после этого, лишившись всех целей и желаний, и в конце концов утопился в западном море. Так окончил свое существование величайший из смертных воинов.

***

После ухода Хурина Тингол долго сидел, в молчании разглядывая великое сокровище, лежавшее на его коленях. Ему пришло в голову, что Наугламир можно переделать, вправив в него сильмариль. Ибо по мере того, как уходили годы, мысли Тургона все чаще обращались к камню Феанора; он привязался к нему так, что опасался за сохранность сильмариля даже несмотря на то, что тот хранился за крепкими дверьми самой надежной из его сокровищниц. Теперь же он намеревался постоянно иметь камень при себе — и во время сна, и во время бодрствования.