Силентиум
Шрифт:
– Итан Тэрра!
Навстречу мальчику бежала Юна. Щеки сестры раскраснелись, а рукав футболки (отцовской) слез на предплечье.
– Итан, – снова закричала Юна, остановилась, вернулась назад и подцепила ступней слетевший шлепок. – Да что б тебя. Итан!
Брат кинулся к сестре. Споткнулся и чудом не полетел лицом в землю. Вскинул руки, которые тот час попали в теплые ладони Юны.
– Что? – Итан не моргал. – Что стряслось?
– Там, – Юна ткнула пальцем воздух позади себя. – Там люди из высшего класса. У больницы.
– Папа, – одними губами проговорил Итан и выдернул ладони из хватки
Издалека виднелась дырявая серая крыша больницы. Даже птицы не решались садиться на хрупкий шифер. Темное от времени крыльцо опасно накренилось и отошло от здания. Чтобы пройти внутрь, нужно было перепрыгнуть кривую щель. Сейчас же на крыльце толпились врачи и медсестры, выглядывали из-за плеч друг друга, чтобы лучше рассмотреть небольшой белый автобус с затемненными стеклами.
Итан и Юна остановились у хибары, примыкающей к больнице. Мальчик вытянул шею и не моргал, чтобы во всех подробностях рассмотреть блестящий автобус. Такие ездили только по идеальному асфальту высшего класса. С начисто вымытыми колесами, черными, как сажа. С обтекаемыми мордами и чуть выгнутыми лобовыми стеклами. Спереди по бокам свисали зеркала, напоминающие грустно опущенные усики жуков. Огромных и устрашающих. Не ровня их желтым автобусам с истертыми покрышками и пятнистыми ржавыми боками.
Рядом с автобусом стояли четыре человека в одинаковых черных костюмах. Их волосы, покрытые чем-то влажным, напоминали замерзшие озера. На не тронутых загаром лицах – чистейшее безразличие.
Итан вспомнил, как однажды в школе им задали создать коллаж из вещей, которые ребята считают важными в жизни. Учительница выдала каждому белый картонный лист, а картинки предложила вырезать из газет. Когда Итан приклеивал к облачно-белому картону серые газетные фотографии, они казались ему чужеродными.
Теперь Итан смотрел на автобус, мужчин рядом с ним и вспоминал неудавшийся коллаж. Слишком чужие, слишком неподходящие.
Юна поманила брата ближе к больнице. Ребята бежали, пригнув головы, похожие на бедняг, попавших под град. Ноги Итана заплетались. Странное волнение охватывало его внутренности, в груди кипел восторг. Впервые в жизни он видел настоящий высший класс. Ненавидел богачей, злился на них за каждый голодный день, но в то же время тянулся к ним. Любопытство опаляло сильнее ненависти, сильнее презрения.
Впереди мужчин стоял еще один. Высокий, худощавый, в черных очках на гладковыбритом лице. В руках высокий держал прямоугольный лист бумаги. По шевелящимся губам мужчины Итан понял, что тот читал содержимое.
– … Леон Тэрра.
Итан метнул взгляд к отцу, который при упоминании своего имени поднял голову.
Юна толкнула брата за автобус и одним жестом приказала молчать. Сама же согнулась пополам и выглянула из-за автобуса. Её светлые волосы буграми торчали из красной резинки. Плечи поднимались и плавно опускались.
– Он назвал папу, – зашептал Итан в ухо сестры. – Что это значит?
– Не слюнявь, – Юна вытерла ухо рукой и надавила брату на лоб, чтобы тот отошел подальше. – Все, кого этот ряженый перечислил, остаются без работы.
– Откуда ты знаешь? – Итан вновь навалился на сестру и краем глаза заметил отца, низко опустившего голову.
– Сам не видишь что ли? – раздраженно сказала
Итан вскрикнул и зажал нос двумя руками. Отмахнулся от Юны, когда та попыталась оттащить его от автобуса. Боль выстрелила от носа к глазам. Глаза заслезились, в носу засвербело.
– Да пошли! Они идут.
Под чужими ботинками скрипели камни. Итан отступал назад, вытесняя сестру к задней стороне автобуса, но у Юны, по всей видимости, отказали ноги. Шаги приближались. Плевок на землю. Тихие разговоры.
– П-пошли, – зашипела Юна в затылок Итана.
Но как только оба собрались бежать, позади прокашлялись.
– Стоять.
Итан медленно повернул голову и столкнулся с глазами, не на что ни похожими. Не пропускающими свет, безжизненными, будто вовсе ненастоящими. Тот самый мужчина, что читал текст с листа бумаги. Высокий и худой. На этот раз без очков. Его костюм был черным, но зрачки чернее. Отблески света от волос, застывших под слоем неведомого геля, слепили. Губы мужчины изогнулись, и только в них обитала жизнь.
– Что за белокурые создания, – ухмыльнулся высокий. – Девочки. Красивые.
– Вообще-то, – нахохлился Итан, но Юна не дала договорить.
– Мы уходим, – она выскочила вперед и заслонила брата.
– Твоя маленькая сестренка хотела что-то сказать, – мужчина шагнул вперед и провел рукой по лоснящейся прическе.
– Он… он, – Юна сглотнула тяжелые слова, её ладонь на локте Итана намокла, – ему двенадцать. Он не хотел.
Солнце садилось. Автобус изменил цвет с белого на нежно-оранжевый. В затемненных боковых окнах отражался светящийся апельсин. В каждом окне по одному. Глянцевая поверхность искрилась бело-рыжим. Ярко-рыжим. Ярче, чем полоска жестких волос на подбородке отца.
– Так это мальчик, – лицо мужчины сделалось серьезным, будто осознание пола ребенка оказалось для него оскорбительным.
– Юна! Итан!
Пыльный дорожный воздух, нагретый и тяжелый, смешался с запахом больничной еды и лекарств. Отец опустил тяжелые руки на плечи детей и быстро осмотрел их с ног до головы. Его ноздри раздувались. Убедившись, что дети в порядке, отец, наконец, заметил высокого мужчину и растерял запал. Выпрямился и стиснул пальцы. Дети взвыли от боли.
– Домой. Быстро.
– Леон Терра, – донеслось в спину низким тусклым голосом.
Отец остановился, но не обернулся. Только повернул голову влево. Итан наблюдал, как жгучие лучи проходят сквозь волосы на его лице.
– Приятного отпуска, Леон Терра, – усмешка казалась осязаемой и сочилась вместе с раскаленным небесным светом. – Цените заботу правящей семьи Коэло.
***
Четыре года спустя.
Школьный двор вмещал в себя три лавочки, с которых кусками слезла краска еще в позапрошлом году, скрипучие качели и рыхлую от детских ботинок землю. Задерживаться здесь после окончания уроков мало кто рисковал, ибо вне уроков школьный двор превращался в место сбора курящей и пьющей молодежи. Курили в основном ворованные у родителей вонючие сигареты, запивая самодельным алкоголем. Мудрая молодежь знала хибары, где в подвалах томились пятилитровые бутыли на продажу. Только денег-то не было. Брали на массовую дегустацию.