Сигиец
Шрифт:
— Чтобы смотрел, — сказал сигиец.
— Куда?
Сигиец вновь указал на «Империю».
— Ну, красиво, чего уж, — пожал плечами Бруно. — Да только тебя туда ни в жизнь не пустят, а меня уж подавно. Ты поэтому каждый сюда ходишь? Мечтаешь бросить там кости?
— Чьи? — нахмурился сигиец.
— Да свои, чьи ж еще.
— Зачем?
Бруно сокрушенно вздохнул, подавляя раздражение.
— Ладно, попробуем иначе, — потер он глаза. — Зачем ты пялишься на этот клоповник для тех, кому деньги некуда девать?
— Жду, —
— Кто «он»?
— Артур ван Геер.
— Знаешь ли, мне это ни о чем не говорит, — вздохнул Бруно.
Сигиец молча залез в карман, выложил на столик мятый, потрепанный, сложенный вчетверо листок пожелтевшей бумаги, прижав указательным пальцем, передвинул его к Бруно и вновь уставился на гостиницу.
Маэстро недоверчиво покосился на листок, обреченно вздохнул и взял его в руки, осторожно разворачивая. Это оказался черно-белый портрет солидно выглядящего мужчины с внушающей уважение лысиной, обрамленной остатками редких волос, переходящих в жидкие бакенбарды. Аристократически благородное лицо, волевой подбородок с ямочкой, острые скулы, плотно сжатые тонкие губы, свидетельствующие о серьезности каких-то важных намерений, но на вкус Бруно, скорее, о недельном запоре. И глаза, чем-то неуловимо напоминающие глаза сигийца.
— Очередной твой родственник, что ли? — предположил Бруно.
— Нет.
— А кто тогда?
Сигиец сделал одолжение и отвлекся от созерцания «Империи». Маэстро подумал, что лучше бы он этого не делал.
— Артур ван Геер, — сказал он, немного подумав, — магистр седьмого круга. Исключен из Ложи в 1625 году, бежал от правосудия. В том же году на его имя выдан пермит на вселандрийский розыск за вознаграждение. По официальной версии Ложи, погиб в 1627 году после взрыва в замке Кастельграу в провинции Ведельвен.
Бруно поморгал, пытаясь уложить в голове этот сухой отчет из следственных архивов, покосился на физиономию колдуна с портрета.
— Может, его лучше на кладбище поискать? — предложил Маэстро, в ироничной улыбке сверкнув дыркой вместо переднего верхнего зуба.
— Он жив, — сказал сигиец. — На его имя снят номер в гостинице «Империя».
Бруно вздохнул. Шутка опять не удалась.
— А ты от него чего хочешь?
— Он знает, где Машиах.
Бруно потер непривычно гладкий подбородок.
— Похоже, этот мужик тебе крепко насолил…
— Насолил? — сигиец нахмурил брови.
Маэстро тоскливо вздохнул.
— Ну выражение такое, — пояснил он, пытаясь сохранить спокойствие и подобрать слова для очевидных любому взрослому вещей. — Когда кто-то кому-то так сильно поднасрал в жизни, что придушить падлу хочется. Понял?
Сигиец задумался.
— Понял, — сказал он наконец.
— Чем именно насолил, ты, конечно, не скажешь, — пробормотал Бруно, побарабанив пальцами по столу.
— Кассан уже сказал.
Маэстро икнул и заерзал на стуле, кашлянув в сторону.
— Знаешь, —
— Потому что этот не покойник, — сказал сигиец.
Маэстро за прошедшие дни выработал какое-то особое чутье, позволившее ему худо-бедно разбираться в отсутствующих интонациях сигийца. По крайней мере, уже мог определять, когда стоит ждать продолжения разговора, а когда — смириться и принять, что он окончен.
— Я б на твоем месте, наверно, тоже сильно обиделся, — отметил Бруно, чтобы хоть как-то поддержать беседу. — И тоже, наверно, хотел бы убить этого Маши-чего-то-там…
— Ты можешь помочь, — сказал сигиец, глядя Маэстро в глаза.
Бруно опешил. Последнее, чего бы ему хотелось услышать от «приятеля», так приказ стать сообщником. Конечно, формулировался он, как просьба, но суть от этого не менялась.
— Это как? — Маэстро облизнул губы.
— Не пропустить, когда приедет Артур ван Геер.
Бруно нервно хихикнул.
— Ага, — с напускной непринужденностью кивнул он, — чтобы ты его шлепнул сразу?
— Так он не скажет, где Машиах.
— А если и эдак не скажет?
— Заберу его.
Бруно не стал уточнять, что это значит. Он настороженно оглянулся по сторонам. Народу несколько поприбавилось — близилось обеденное время, — однако места посетители кафе старались занимать подальше от них, а шныряющий между столиками официант в белом фартуке отчаянно делал вид, что не прислушивается к ведущимся разговорам.
— Нет, спасибо, — замахал руками Бруно. — Знаешь, я, конечно, не самый честный человек, но принимать участие в… твоих разговорах с кем-то не хочу. Без обид.
— Заплачу, — сказал сигиец.
— Не-не-не, — нездорово рассмеялся Бруно, потрясая пальцем, — в третий раз не поведусь. Мне еще первая твоя монетка хорошо так аукнулась, не знаю, как выкручусь, когда тебе надоем. Твои денежки, знаешь ли, несчастья приносят.
— Избавлю от Беделара.
Бруно чуть не прикусил язык. В том, что если у сигийца и есть чувство юмора, то исключительно паршивое, Маэстро уже убедился. Но о таких вещах шутить в Анрии никому не следовало. Даже сидя на веранде кафе на Имперском проспекте, куда шестерки и сам Беделар никогда в жизни не сунутся.
— Ты сумасшедший, точно! — пробормотал Бруно.
— Почему?
Маэстро взялся за голову и задержал дыхание, лихорадочно соображая, как сделать так, чтобы сигиец больше никогда не делал таких предложений.
— Ладно, — шумно выдохнул Бруно. — Хорошо. У тебя просто божественный дар убеждения, — заверил он с натянутой улыбкой. — Обещаю смотреть в оба и не пропущу, когда приедет этот мужик, — он постучал пальцем по лежащему на столе портрету ван Геера. — Сделаю для тебя доброе дело по доброте душевной… Только если обещаешь взамен не делать никаких добрых дел по доброте душевной для меня, ладно?